А вот голос прозвучал уже въяве, злой, требовательный:
– Жива, что ли, визгуха?
– Тут я, дяденька…
– Недосуг полёживать. Топор неси!
Она приподнялась, варежками смахнула с лица снег. Вверху покачивалось равнодушное небо, струился потревоженный снег. Широкий пролом нарушил многолетние потёмки пещеры, достигавшей, оказывается, каменистого дна. В сумеречном свете невольница увидела красоту. Весь подлёдный чертог до самого свода был заполнен драгоценным мерцающим кружевом. Жемчужными нитями, застывшими в прихотливом движении… Сквозь дрожащие завесы скользила тень, предрёкшая неудачу дядьке Косому.
– Топор, говорю, неси, бестолочь!
Санки торчали из снега кверху полозьями. Раскачать, вытащить, перевернуть… обшарить кузов, помирая при мысли, что топор мог выпасть и затеряться, а всё оттого, что она плохо затянула шнуры…
Витязь тем временем завладел совней и размахивал туда-сюда, сметая ледяные тенёта. Пока девочка перебиралась через завал, он добрался до гладкой стены, сложенной тёмным льдом. Нетерпеливо схватил топор, принялся размеренно крушить – только полетели осколки.
В той стороне лежал берег. Если за тонкой стеной другая пещера, дно скоро поднимется к своду. А если цельная толща, можно вырубить что-то вроде ступенек…
«Не выпущу», – вновь прошелестело над ухом. Так явственно, что у неё вырвалось вслух:
– Да что ты всё про невстречу!
Косой зло покосился через плечо…
И лезо со звоном отлетело от камня, так отдав в руку, что разжалась ладонь.
Невольница, присевшая от испуга, кинулась на четвереньках, подобрала, вернула.
Витязь не глядя выхватил топорище. Может, прятал отчаяние. Однако ей была внятна отчётливая насмешка, прозвучавшая в стальном звоне: «А неча было в кон ставить. Теперь не пеняй…»
Или это вновь подала голос тень, плававшая на краю зрения, между светом и тьмой?
Витязь как будто дал себе передышку. Поднял совню, вытер клинок, спрятал в нагалище. Управляться одной рукой было неловко. Девочка было подоспела – отшвырнул:
– Помогла уже, хватит!
Она сникла. По её вине обломился лёд и первый раз, и второй.
И у Хобота дела вкриво шли всегда из-за неё, он сам говорил. Вот бы очутиться вновь в Шегардае, на улице с мамой. Мама жила под мостом оттого, что дочку продавать не хотела. Вот и ослабела болезнью. Так баба Опалёниха говорила. А мама твердила: «Не слушай…»
«Поди сюда, дитятко», – отцовским голосом окликнула тень.
Девочка успела представить, как шагнёт в полумглу. Оставит невезучее тело, и бесплотный собеседник возьмёт её за руку.
