Станут они гулять переходами подлёдных чертогов, сказки сказывать… маму, может быть, встретят…
Вот так нежилые жильцы уводят блудных детей.
Девочка знала об этом. Не только от Опалёнихи, мама тоже остерегала.
Ей было всё равно.
– Ты… не батюшка ли мой?.. Отик…
«Между нами множество жизней, маленькая».
Девочка шмыгнула носом, но тотчас возгорелась:
– Тебя… Правосудная прислала? За мной?..
Дядька Косой обходил сплошные стены ловушки. Выстукивал обухом топора. Слушал, каково отзывались. Бесплотный усмехнулся:
«Не торопись через мостик.
Из-за него уже трудно что-то поправить…»
Девочка хотела сказать, что вовсе никуда не торопится, просто скучает по маме, а потому – хоть сейчас за все мостики, какие ни есть… Рука, сотканная из блёсток куржи, поманила её в колеблемые завесы, за кучу обломков и снега, оставленную обвалом.
«Помоги, зрящая. Я жду гораздо дольше, чем ты…»
Витязь всё постукивал топором. Искал прохода меж скал, обточенных столетними водоворотами. Матерился сквозь зубы, не находя.
Рабыня пошла за призрачным провожатым. Жаль было рушить хрупкие кружева, но иней вырастет снова… о нём ли печалиться двум живым… пока ещё живым… и одному давно неживому?
«Вот здесь. Отвали вакорину…»"
"– Ты кто, старинушка? – запоздало спросила девочка. – Хозяин Речной?
Страха не было.
«Я погиб здесь много поколений назад. Помоги…»
Коряга была громадна и страховидна. Пень с размётанными корнями напоминал человеческое тело, изломанное, павшее навзничь, полное муки. Коснёшься – застонет, закровоточит…
«Помоги!»
– Дай ума, Владычица Милосердная, святую волю твою посильно исправить…
Топляк, с виду неподъёмный, уступил на диво легко.
Как будто и впрямь что-то здесь дожидалось руки, способной помочь.
Под корягой еле слышно, как умирающий котёнок, лепетал ключ. Вот чьё дыхание серебряным узорочьем заполняло пещеру… и подтачивало ледяные своды над головой. Некогда мощный родник, размывший речное дно омутом, по капле точился сквозь груду ржавого хлама. Девочка различила спёкшиеся обрывки кольчуги… наручень, источенный временем и водой… головку ржавой секиры, упокоенную в песке.
А у ворота железной рубашки – буро-чёрное слоистое сито. Судя по налобному украшению, прежде бывшее шлемом.
Рыбы и раки давно растащили плоть, десятилетия уничтожили даже кости. Осталась лишь печальная тень, почему-то не ушедшая за звёздную реку.
«Возьми…»
Прозрачная десница указывала на шлем.
Сплошная ржавчина рассыпалась от прикосновения.
