А явятся, долго жалеть будут…» Вслух Светел сказал:
– Того не жду. Хотя ночь-другую постеречь можно.
«Вместе постережём», – без слов пообещала плясунья.
Голомяная Вежа
Была самая середина дня.
И самая середина долгого перехода.
Скоро откинется заиндевелая полсть, в переднюю дверку скоморошни выглянет дед Гудим. Протянет Светелу деревянную миску рыбных стружек. Немедля замычат оботуры, потребуют своих торбочек с мхом, сухарями, травяной сечкой…
Они давно покинули Вож-Матку и шли водоспуском, медленно поднимаясь к Голомяному перевалу.
Светел с рассвета тропил, рьяно и весело, шутками отметая доводы немолодых спутников. Было легко. Оботуры медлительны, они не понукают передового, в отличие от стремительных лыжников, влекущих лёгкие чунки. К тому же быки у Кербоги были умные и работящие. Честно шли за человеком, которому доверяли. Не шарахались в сторону, не ленились. К ним бы ещё хорошего пса: уже плясал бы в ожидании лакомства… В Изворе Светел даже поглядывал на уличных шавок, но ни одна не понравилась.
А там скоро и Шегардай.
Всё было хорошо.
Светелу только не нравилось небо.
Было удивительно тихо, как все последние дни. Однако задолго до вечера бледный дневной свет сделался по-закатному красноватым, а хруст снега под лапками обрёл странную гулкость.
Коренник первым задрал тяжёлую голову и взревел – хрипло, тревожно. Так он созывал стадо, когда порно было прятать телят за живую рогатую стену. Здесь стада не было, отозвались только дальнее эхо да пристяжной, но долг был исполнен.
Бык пофыркал и с прежним суровым упорством потянул дальше.
Зато из болочка высунулся Кербога. И тоже первым делом посмотрел в нависшие, воспалённые тучи.
– Буря падает, дядя Кербога, – сказал Светел. – Каково мыслишь, успеем перевалить?
Почтенный скоморох молча скрылся внутри. Потом выбрался вон – уже в кожухе и со снегоступами. Он сказал:
– Хорошо бы. Если раньше накроет, без примет забредём незнамо куда. Да и… здесь, говорят, порывами оболоки рвало, сани опрокидывало…
Оба оглянулись.
Тяжёлая скоморошня враз показалась утлой. Крохотный тёплый мирок, таившийся внутри, был хрупок и уязвим. Маковая росинка на необозримом белом столешнике… который где-то далеко уже мялся, морщился, вздымался волнами.
Светел посмотрел на пройденный склон, потом вверх. До перевала гряды было определённо ближе, чем до леса в заветери.
По правую руку румянились мягкие увалы. Катились без предела и края, хоть шагай с одного на другой до самой Светыни.
