– На то предведенье Богов, чтоб знамения посылать!»
Теперь он видел: Лаукин огонёк был по-прежнему ярок, лишь уходил от прикосновения. Так иногда больной гонит лекаря и отвергает лекарство. До сих пор Светел про подобное только слыхивал. А девка прошептала:
– Следь Шарапову…
«Вот оно что!» Стал понятен и ночной зов Лауки, и её безумные попытки прогнать, отвратить… нечто гораздо худшее, чем растерянные, безобидные тени.
Кербога, мрачнея, подался назад. «Арела! Сестрёнка!» – вскинулся Светел. Летящие рыжие кудри в дыре берестяной кровли… Детский поцелуй в ночной чаще.
Сребреник, ловко гуляющий по костяшкам…
Кербога всё-таки спросил:
– Поведай, дитя… как выглядело увиденное тобой?
У всегда спесивой Лауки нос и глаза опухли от слёз, голос дрожал.
– Вон там встал вдруг… бледный, чуть виден… глядел грустно… в дверь вышел…
– Чуть виден, это же хорошо, – со знанием дела приговорил Светел.
Все посмотрели на него. Лаука с надеждой, Кербога с отчаянием. Гудим незаметно сотворил отвращающий знак.
Светел сел поудобнее.
– Мы, славнуки, от века вкруг себя смотрим, любой следок примечаем и добрых Богов благодарим на берёге. Ежели крепкий двойныш показался, дела доделывать поспешаем. А если чуть видный, значит предваряют тебя. Я бы истинно растолковал: угрозно Шарапу, затем что люди скитущие у края гибели ходят. Он конца земного, как все мы, не минует, но ещё сполна поживёт.
«Поставно врёшь», – сказал прищур старика.
«Верить ли…» – отвёл взгляд Кербога.
– А мне явился на что? – шмыгнула носом Лаука.
– На то, что тебе его жизнь как своя. Расскажешь ещё про него? – И поддел: – Про Арелу?
Канатная плясунья зло зашипела, исцеляясь от страха.
Сидеть в разрушенной крепости пришлось ещё полных два дня и две ночи. Светел наново перетянул свои и Кербогины снегоступы. Проверил все ирты. Выстрогал запасной копыл к саночкам.
Примерил буковый лежак к корытцу недоделанных гуслей, разметил отверстия для шпеньков.
Уразумел наконец, как ледышки из руки в руку бросать.
Попробовал вагуду, купленную в Изворе. У Кербоги её струны пели глубокими, какими-то древними голосами, у Светела ржали по-жеребячьи.
Время от времени он выбирался наружу. Расчищал выход. Смотрел, не утихает ли ветер. Там несло, как из прорвы. Еле видные горбы стен и хоромину, приютившую странников, кутали вьющиеся саваны. Где-то, наверно, сдувало зеленцы, ровняло с глухой твердью затворившиеся деревни… а уж скоморошню в чистом поле катило бы кубариком.
