Ей было открыто больше, чем Светелу. Для него страна за мостом была подёрнута дымкой.
Матерь кивнула, обернувшись к своим.
Сироты Глызина потянулись на мост, уводивший через снега и неусыпучие топи, через Нёглу небесную и земную. Толпа теней двинулась сперва робко, потом всё уверенней.
Детницы, покинутые струсившими мужьями. Старики, не вырастившие надёжных сынов…
Народ, брошенный кровнорождённым ублюдком.
Слабые, не дождавшиеся защиты сильных.
Немногие сильные, отдавшие себя без остатка.
Они плыли мимо Светела к покою и теплу, неизведанному при жизни.
Матерь Глызина с улыбкой андархской провидицы смотрела им вслед и, кажется, пересчитывала.
– А ты? – спросил Светел.
«Будь благословен, Аодх из рода царей. Теперь я знаю дорогу. Пожалуй, я немного повременю здесь, вдруг ещё кто-то придёт».
– Шара-а-ап!
Жуткий крик снова отдался в стенах, сопровождаемый бешеным лязгом железа. Гудим выронил курящийся веничек. Прыжком взвился Светел, тяжеловесно вскочили сонные оботуры.
Лаука, которую не сообразили связать, вывалилась из скоморошни, как из мыльни в студёное озеро, – в чём мать родила. Истошно вопя, колотя в сковородку, кривляясь, она исконным женским обыком пыталась гнать зло. Только бабы в священном и яростном неподобии замыкают хранительную черту. А Лауку, гонимую ужасом, опять тянуло за круг.
Канатная плясунья была на диво сильной и вёрткой. Кое-как втроём её усмирили, спеленали чьим-то плащом… Она наконец обмякла, расплакалась.
Угли совсем утратили жар, осыпались неровными кучками пепла. Слабенький свет жил лишь на концах душистых прутьев, тлевших в веничке Гудима. Светел, досадуя, напряг зрение. Где матерь Глызина, не скрылась ли оскорблённая тень?
Её и впрямь не было. Перед Светелом стояли иные.
Те, кого он никак не ожидал встретить здесь.
Неподвластные ледяной тьме… сотканные рассветным туманом…
Отец Аодх. Мама Аэксинэй. Атя Жог, дедушка Единец. Льнущий к ним Зыка. И Смуроха, чьи гордые крылья обвела тонкая ниточка солнца…
Они были где-то невероятно далеко и в то же время прямо здесь, рядом…
Кажется, тело Светела осталось на месте, душа же рванулась и полетела, отринув плотское бремя.
Круг, возведённый жрецами, оказался могуществен. Светел ударился в него, как дикая птица. Воля смертных могла распоясать славящих Правосудную, но ей самой дела не было до людских низложений. Круг лопнул со звоном, уступив лишь третьему приступу.
