Берегом Кияна, где пустынны льды,Оставляет поезд долгие следы.Слева плещут волны, справа – стены скал.Здесь никто корысти сроду не искал.Ветер неумолчный нагоняет жуть.Люди за надеждой устремились в путь.Тянутся натужно сани сквозь пургу.Многие погибнут в бешеном снегу…Переселенцы шевелили губами, запоминали. Передавали по кругу простой серый колпак. Люди, сберегавшие каждый грош, подавали певцу без скупости, благоговейно. Хозяин поглядывал искоса, в глазах тлела смешинка. Возможно, Челобок что-то знал, однако помалкивал.
Я и сам там зубом попадал на зуб:Вёл нас воевода, храбрый Неуступ.Выбивались, помню, витязи из сил.Я тогда им песней душу веселил.Вот это был бесстыдный поклёп! «Ты, дядя, дружину видел хоть издали?» На памяти Светела такое с Царской творилось лишь раз. Когда за Туманной щельей на ходу умирали.
Запер нам дорогу лютый душегуб,Думал, устрашится храбрый Неуступ!А не тут-то было – сдвинулись щиты!Сложим, коль придётся, в битве животы!Нам привычен, братья, гордый ратный труд.За спиной надёжен робкий мирный люд…«Полно кривословить! Не было там ни мирных, ни робких! Бабы с вилами прежде нас в бой рванулись.
Деды, на возах сидя, тетивы натягивали. Малые внуки стрелы им подавали…»
Был почти закончен боевой наш спор,Но, с размаху пущен, просвистел топор!Вражий воевода вздумал отомстить,Кровью Неуступа поле обагрить!Под удар я прыгнул из последних силИ, раскинув руки, грудью заслонил…Певец рванул ворот. У Светела на спине отозвались давно окрепшие мышцы. Шрам был узловатый, длинный, криком кричащий о неизбытной боли.
Так взята победа славная была,Только вот не стало гусляра Крыла.Смолкни, песня! Сердце мне не береди!Потерялся голос в раненой груди.И рука больная не годна в игру,Больше не тревожит говорливых струн.Выпито всё пиво, и кувшин разбит,Без меня дружина новый путь тропит…Кощеи стояли суровые, кто-то прятал мокрые глаза, другие шептали имя Сеггара Неуступа.
– Бесстрашны, кого Царская дикоземьем ведёт.
– Да благословит Владычица твои раны, герой…
Светел в третий раз притворил рот, открытый для обличения.
«И что теперь? Мой подвиг, скажу? Начну доказывать, в спор встряну? Во сраму-то будет…»
– Хозяин, – поманил он Челобка, – ещё пива певцу."
"Он подстерёг, когда лицемер в одиночку отправился по нужде, и скользнул за ним через сени. Сеггар в развед его посылал, он ли праздных глаз не избегнет!
Песнотворец до задка не дошёл, стоял у крыльца, подвязывая штаны. Десница, вынутая из косынки, управлялась быстро и ловко.
