Светел подошёл неслышно, спросил негромко:
– Куда, человече дорожный, отселе путь держишь?
Тот нимало не смутился подложным калечеством.
– В Ойдригов город, куда ещё. Всяк знает: скоро там хлебные крошки со столов сыпаться будут.
Светел отмолвил по-прежнему тихо, спокойно:
– Не надобно тебе в Шегардай. Туда Сеггар со своими придёт. А ты не Крыло. И у Сечи не бился.
– Да я!.. – вскинулся притворщик. – Я таких!..
– Ага, – кивнул Светел. – Там много тех будет, кто Крыла знал. Иную личину примеривай, а то быстро на русь выведут.
«А лучше своё поприще тори, на что слава заёмная…»
– Ты, дикомыт, что за пуп вспучился, чтоб со мной рассуждать?
«Аодх, сын Аодха, пятый этого имени от Первоцаря. Во смеху будет, если скажу!» Светел улыбнулся и внезапно, яркой вспышкой узрел: нет нужды с порога объявляться в Шегардае Эрелису. Сперва надобно поглядеть. Приглядеться…
– Одно растолкуй, песельник, моему неразумию. Как сталось, что подаянием кружальным живёшь?
Упорный лицемер кипел гневом:
– Рубца не видал? Сказа горестного не слышал?
– Рана твоя, друже, не топором сечена, ну да моё дело край.
А вот Сеггара чернить возбраняю.
– Ты мне?.. Возбраняешь?
– Ты в песне поёшь – калечного покинули в миру побираться. Услышат царские, поколотят. Не водится такого у Сеггара. Где один из нас, там и знамя!
Стоять в вязаной безрукавке было холодно. Светел первым нырнул в кружальное насиженное тепло.
Кербога сразу спросил его:
– Хорошо тело спрятал?
Светел не понял, нахмурился:
– Какое ещё?.
.
– Мёртвое, – звонко рассмеялась Лаука. – Ты же голову отрывать шёл. Тут слепых царевичей один ты, Светелко.
Кербога привстал, пропуская витязя в кут, где уютно поджала ноги плясунья. Светел в кут не полез, сел снаружи.
– При нём голова его. Миром кончили, я ему совет дал.
– Всяк горазд судить уличного певца, – сказал Кербога. – Ты того не смыслишь, ребятище…
«Опять я не смыслю!»
– …что дела ваши геройские назавтра воскресают легендой. А в ней всё всегда немного не так, как было на деле.
Светел, оценивая, пригляделся к раскрасневшемуся лицу Кербоги, к почти пустому кувшинчику. Сам он, разок съехав под стол в кружале Путилы, изведал здравую меру. Он буркнул:
– Баснословные деяния от старых времён воспеваются.
Скоморох уловил его взгляд:
– Думаешь, себя не помня болтаю?.. Поверь, самое давнее время кому-то было днём обиходным. Люди жили будничной жизнью, верша то, что позже возвеличили годы.
