Жизнь на двоих

Когда рисуешь карикатуру, ты должен за что-то зацепиться, за какую-то особенность во внешности или характере, и преувеличить ее или приуменьшить. У меня получалось, но отнюдь не легко и непринужденно, а настоящий талант – он всегда такой – легкий и непринужденный…»

– Что это? – еле выдавил из себя Арен. Перед глазами плясали черные мушки.

– Письмо Софии. – Голос Виктории звенел от смущения. – Она пишет отдельно детям, отдельно мне. Ты видел письма для Агаты с Александром, а это для меня.

Больно. Как же больно, Защитник.

– Могу я… прочитать?

Арен сел на кровать, положив на колени листки бумаги, и принялся перебирать их, вчитываясь в каждое слово, каждую букву. Ему казалось, что он даже слышит голос Софии и видит ее ласковую понимающую улыбку.

В груди стало тесно и жарко, и Арен схватился за занывшие виски. Зря он стал читать все это, так и Венец потерять недолго.

Он поднял голову и обнаружил, что все это время Виктория смотрела на него, сидя за туалетным столиком, и во взгляде ее сквозили боль и жалость.

– Зачем тебе это? – спросил он глухо, откладывая в сторону письма и рисунки Софии. – Зачем, Вик?

– Я хочу вернуть ее во дворец, – ответила жена, и Арен от неожиданности сжал кулаки, не веря в то, что услышал. А Виктория продолжала: – Ее место здесь, Агата правильно сказала.

– Ты… – Грудь вновь сдавило, и император, кашлянув, с трудом выдохнул: – Зачем?

– Я ведь уже сказала. Хочу вернуть Софию во дворец.

Она замолчала, и Арен тоже молчал несколько мгновений, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

– Что это за ерунда, Вик? София ушла не по своей прихоти, а потому что я так решил. И ты не объяснила зачем. Тебе без нее разве плохо живется?

– Главное, что без нее плохо живется тебе, – сказала жена едва слышно, вновь поразив императора до глубины души. – Тебе и детям. Да и мне не очень-то хорошо, когда вам плохо.

– Дети справятся и забудут.

Защитник! Она говорила и спрашивала так, словно все знала и понимала.

– Ну перестань обманывать! – простонала Виктория, закатывая глаза. – Ты думаешь, я слепая? А заодно глухая и бестолковая! Я же вижу – ты любишь Софию. Любишь! И не смей говорить, что я просто ревную.

– А не ревнуешь? – перебил жену Арен, складывая руки на груди. Он ощущал себя моряком, неожиданно попавшим в сильнейший шторм.

– Я не знаю, – вздохнула она.