Жнецы Страданий (СИ)

И в его власти сделать жизнь ее до возвращения Клесха самой настоящей пыткой. Да и Клесх-то, когда вернется, порадуется ли такому обороту?

Колдун смотрел в лицо девушке и угадывал мысли, мелькающие в ее глазах. И от этого его собственные глаза вспыхивали торжеством и предвкушением… Хранители, не даст он ей теперь жизни!

— Вымещаться? — переспросил Глава, надеясь, что ослышался.

— А то нет? — ничуть не испугался Донатос. — Ну, засекут ее сейчас и чего? Разве только тебе легче станет. А ее сколько тут уже пороли? Первое, чему послушников учат — боль терпеть.

Девка давно к ней привыкла. Ну, выпорешь ты ее, раны целители заживят, да и только. Она ж знала, на что она шла, и готова кару нести.

— Так то ежели заживят! — усмехнулся старший крефф.

— Ну, а коли не заживят, почитай месяц в горячке проваляется, — поддержал колдуна Ихтор.

Глава обвел мужчин тяжелым взглядом и вкрадчиво спросил:

— Не много ли вы, соколы мои, воли взяли? Может вас за языки подвесить да тоже выпороть?

— Ну, спасибо, что хоть за языки… — усмехнулся Донатос.

 — Наказать девку надо, только она не первогодка, ее столбом уже не запугать.

— Значит, пока в каземат на хлеб и воду, а дальше разберемся, — спокойно ответил Нэд.

Лесана угрюмо побрела в сторону подземелий. На душе было погано. Уж лучше бы смотритель сразу сказал, какая ее кара будет, чем теперь ждать, гадать да томиться. А Нэд, вместо скорой расправы, повесил на девушку куда более тяжкую кару — ожидание. Которое, как известно, иногда страшнее самой смерти.

Послушница открыла глаза и с удивлением прислушалась к черной тишине. Ей показалось, будто она задремала, и этот громкий шепот был всего лишь отголоском сна. Вот только задремлешь тут, пожалуй — в такой холодище.

Девушка сидела, сжавшись в комочек на деревянном топчане, прикрытом только прелой соломой.

В каземате было темно и холодно. Так холодно, как бывает только под землей — зябкая дрожь пробирала до костей, и хотя узница зарылась в солому, согреться не получалось.

Холод тянулся от стен, забирался под рубаху, прилипал к коже, заставляя ее покрываться мурашками. Даже зубы и те уже отстукивали дробь. Кожух и шапку у девушки отобрали, и теперь она с тоской думала о том, как тепло ей было в зимнем лесу, когда несли хоронить Айлишу, как валил пар из распахнутой одежи, от горячего тела.

Продрогшая послушница пыталась двигаться, но в маленькой клетушке было не развернуться.