Жнецы Страданий (СИ)

— Не слышит он меня! — вцепилась в бабку колдунья, и столько было в ее голосе отчаяния, а в глазах мольбы, что она стала похожа на раненую птицу, которой жестокие дети перебили крылья.

— Бьюсь, да без толку все. И Майрико нельзя было отсылать, лекарей учить надо, а обозы пойдут с хворыми, Русте с Ихтором не разорваться — у них молодняк. Старики, что Койра, что Ильд, что Рэм — уже не так оборотисты. Они и на совете больше помалкивают, перегорело в них все. Оттого и выучеников им более не дают.

— Эх, — старуха в сердцах махнула рукой, — окаянные! Одна маета от вас.

Вот она — власть — голову-то как кружит, разум как туманит. А? Вы-то, креффы простые, едва не Хранителями рода человеческого себя возомнили, а про него что говорить? Не был Нэд таким, я ж помню!

О да… Карга умела ударить, куда побольнее. Бьерга опустила глаза и глухо сказала:

— И я другим его знала, — в голосе женщины сквозила затаенная нежность.

Бабка покачала головой. Еще у двоих судьба не сложилась, как не складывалась ни у кого в Цитадели.

Даже если зарождалась в здешних стенах любовь, то вырывали ее безжалостно, с корнем, будто сорняк. Прижигая сердца болью, как каленым железом. Вот только шрамы всю жизнь ныли…

— Нурлиса, а сколько тебе лет? — вдруг вскинулась Бьерга. — Вот сколь себя помню, ты при крепости живешь. Да и, какой была, такой и осталась — старой и сварливой.

Колдунья задумчиво посасывала чубук трубки и смотрела на собеседницу.

— Тьфу, дурища, — проскрипела хрычовка. — Когда ты соплюхой сюда попала, мне лет было как тебе сейчас! У молодых глаза по-другому видят, в пятнадцать-то лет баба сорокалетняя старухой глубокой кажется.

К чему тебе года мои? Свои считай.

— Да так… подумалось вдруг, что ты всегда тут была, как колодец во дворе. Или как стены… Ходишь, брешешь на всех. Поди, даже Рэм не помнит тебя молодой…

— Рэм? Этот козел старый и вчерашний день не помнит, не то, что меня! — Нурлиса усмехнулась, являя пеньки гнилых зубов. — Да только не о том ты заботишься, труповодка.

Думай, как мужику своему разум вправить. Прокидается он креффами, помяни мое слово, прокидается. И с выучениками перестаньте лютовать. Вон сегодня опять парня секли. Вы что думаете, через боль наука лучше вразумляется?

Бьерга задумалась, а бабка не унималась:

— Пороли вас тоже, но ныне страшная жестокость в этих стенах воцарилась. Совсем все людское в детях убиваете. Почто?

— Раньше и времена другие были, — колдунья тяжко вздохнула. — И Ходящие не так лютовали.