Зултурган — трава степная

Может, кто-нибудь прикончил бы, чтобы самой на себя рук не накладывать… Всегда боявшаяся одиночества в степи, прятавшаяся от молнии, девушка просила разыгравшуюся над степью грозу, молилась низким тучам, чтобы они взяли ее жизнь, прекратили страдания.

Под грозовым ливнем Сяяхля промокла, с нее и с коня текли ручьи, когда они приблизились к чьей-то не вывезенной с зимы копне. Там, вырыв с подветренной стороны углубление, Сяяхля спряталась, сняла с себя и выжала одежду. Конь понуро стоял возле, обливаемый потоками дождя, фыркал.

Мысль о смерти всю ночь не покидала девушку. Но постепенно брал свое рассудок. Как ни странно, Нарма, доведший ее своим равнодушием до мысли о самоубийстве, теперь неким образом спасал. Сяяхля мучительно приходила к выводу, что Нарма для нее  н е  л е б е д ь, не пара, коль не захотел умереть с нею вместе. А ведь можно было и выжить, не только умереть. Как ни редко это случалось, но степь приходила на помощь обреченным.

Тем, кто умел бороться за свою судьбу. Хембя мог отказаться от преследования беглецов, когда узнал бы, что Сяяхля и Нарма стали мужем и женой. Ему ведь не Сяяхля нужна, как единственная избранница сердца. Требовалась женщина, способная родить. А таких, мечтавших переступить порог роскошных хором зайсана и вкусить счастья от близости с щедрым господином, каким слыл Хембя, нашлись бы в степи десятки. Стоило лишь протянуть руку. И рука была протянута… Не самим Хембей, а его завистливой к чужой красоте супругой. Ей захотелось сорвать и измять в старческих ладонях нежный тюльпан. Саму зайсаншу, говорят, бог не обошел чарами смолоду, но это вовсе не означало для нее, что она относилась к хорошеньким девушкам без зависти. В конце концов, думала Сяяхля, в том же Орсуде кроме нее были девушки на подбор. Перебился бы Хембя со своею докукой, женившись на любой другой…

— Ах, Нарма, Нарма! — в который раз восклицала с горечью девушка.

 — Почему ты оказался таким трусливым? Или у мужчин таков ум, что они все должны видеть на сто лет вперед?.. Тебе же самому будет плохо без меня, я знаю… О, какая красивая и одновременно какая жестокая ты, жизнь!

Небо было на редкость чистым, ясным, даль распахнута до самой линии горизонта. Беспечные птицы звали: «Жи-ить… жи-ить!» Сяяхля уже не замечала тропы, конь шел куда-то сам по себе.