Зултурган — трава степная

Толпа, казалось, не принимала ее жертвы. Шумнее всех на улице вела себя теперь тетя, уговаривая племянницу со слезами на глазах:

— Нет, моя сиротинушка!.. Если бы жива была твоя мать, она ни за что не благословила бы такой брак!.. А я-то? Разве не мать для тебя?.. Сегодня же, сейчас поеду в Дунд-хурул к багше!

Сяяхля была непреклонна в своем неожиданном для всех решении.

— Тетя, родная! Спасибо вам за такое участие в моей судьбе!.. Я знаю: если поселюсь у вас, вы с дядей Чотыном не обидите меня, пригреете старость моего отца… Подойдет время — найдете для меня достойного жениха… Поймите меня в эту минуту, пожалуйста, как понимали всегда: я — молода и знаю себе цену среди девушек хотона.

Не боюсь я никого, это всем понятно… И все же ради теплого угла для себя не хочу приводить в родной хотон большое горе!.. Только сейчас, глядя в глаза перепуганных людей, я поняла, что не вольна распоряжаться своей судьбой, коль она так связана зайсаном с судьбами моих сородичей.

— Значит, ты согласна стать второй женой зайсана? — воскликнула тетя, уронив в пыль баклагу с кумысом.

— Да, тетенька!.. Не судите меня строго. Хоть я и ваша племянница, но всего лишь дочь табунщика. У меня не может быть какой-то иной судьбы, как ее нет ни у кого из этих обездоленных степняков Орсуда. — Сяяхля обвела рукой притихшую толпу. — Один человек не может позволить себе принести так много горя в каждый джолум. Это было бы с моей стороны слишком жестоко.

Сяяхля закрыла ладонями лицо, чтобы люди не увидели ее слез, и пошла к кибитке.

Услышав такие слова от совсем юной девушки, мужчины зацокали языками, а женщины перестали галдеть и потянулись уголками платков к глазам.

Минуту тому назад бушевавшая от гнева тетя тоже смахнула слезу и обняла Сяяхлю, давая тем самым знать всей здешней родне, что она тоже давно понимает нависшую над хотоном беду. «Кто заглянет наперед, — думала тетя, — может, люди еще отплатят своей любовью Сяяхле за ее немыслимую жертву, за ее будущие муки?»

Сяяхля не утопилась в худуке… Однако люди родного хотона не называют теперь этот злополучный колодец иначе, как Сяяхля-худуком.

Доведись кому из проезжих спросить дорогу на аймак, всяк махнет рукой в сторону приземистого кургана, задумается: «Держись, человек добрый, стежки, что ведет мимо Сяяхля-худука». Женщина, сказав такое, глядишь, и слезу смахнет украдкой. Так источник живительной влаги стал вечным укором и напоминанием о загубленной девичьей судьбе.

А Сяяхля — что?.. Сяяхля жива, в полном здравии.