Зултурган — трава степная

Мать лежала на телеге, завернутая в старую, изъеденную молью кошму. Когда ее занесли в малую кибитку, Таке открылось страшное посиневшее лицо матери и непривычно раздувшиеся ноги.

— Аака!.. Моя аака! — мальчик бросился к неподвижно лежащей матери, но, прикоснувшись к холодному, как лед, телу, отпрянул и съежился… Он обмяк на чьих-то вздрагивающих от плача руках, потерял сознание.

С тех пор он не раз видел во сне распухшую женщину с синим лицом, свою мать. Мучительно раздумывая после над причиной, толкнувшей мать к самоубийству, он в конце концов пришел к выводу, что мать утопилась, узнав о связи между отцом и Сяяхлей.

С тех пор имя Сяяхли стало нетерпимым для Таки. Мачеха при всей ее деликатности и старании ничем не могла смирить гнев пасынка. Снова и снова, уже когда он стал подростком, как наваждение приходило к нему в памяти то прохладное, мглистое утро, когда мать, омочив его сонное лицо слезами и поцеловав на прощанье, что-то говорила, говорила шепотом…

Лицо родной матери и выражение ее глаз постепенно стерлись в памяти.

Для Таки не существовало даже имени — Сяяхля. Разговаривая о мачехе с другими, он называл ее: «она», «эта самая». А в обращении взял за правило окликать Сяяхлю так, как Бергяс обычно окликал Отхон: «Эй!» Люто ненавидел Така и своего сводного брата, Сарана. Отца Така боялся — всегда, во всем. Боялся и завидовал ему. Хотел быть таким же, как Бергяс: строгим, властным, внушающим страх окружающим.

В ненависти к Сяяхле и Сарану Така чаще всего отыгрывался на малыше. Исподтишка пинал его, дразнил, науськивал уличных мальчишек, чтобы те колошматили Сарана. Однажды, оставшись с младшим наедине, Така чуть не впихнул ему в рот отравы.

Подрастая, Саран платил Таке молчаливой неприязнью.

Сяяхля и Бергяс знали о непримиримой вражде между братьями. Знали, от кого исходит эта вражда. Думали: со временем все это как-то уладится, войдет и старший в разум, рассудок возьмет свое.

…И вот стоит старший у порога, тяжело соображает: сесть за стол с мачехой или поесть одному, после. Сяяхля, пригласив Таку, не настаивала. Она как ни в чем не бывало продолжала начатый, вероятно уже давно, разговор с Сараном:

— Это хорошо, что Нохашкины получили от добрых людей немного денег. Теперь у них будет своя корова.

Така молча сел на свое место, придвинул к себе чай.