Зултурган — трава степная

А меня потом мачеха заставляет заново складывать!

— Здесь была конура для щенка, — стал оправдываться пойманный на провинности мальчик. — Но щенок не захотел в этом домике жить.

— Ну, так мотай отсюда и больше не смей подглядывать! Не то я твоего щенка в озере утоплю! — пугнул Така младшего.

Така поправил ногой аккуратно сложенную кучу подсохшего навоза и, отряхнув руки, побрел прочь.

После отъезда гостей Бергяс побывал в Дунд-хуруле и возвратился к вечеру изрядно выпившим. К ужину собралась вся семья.

Ели свежую баранину. Сяяхля рассказала мужу о том, что их гости подарили Церену деньги. От себя она добавила, что русские парни оказались очень благородными — посочувствовали беде совсем незнакомого им калмычонка. Так поступают лишь те, у кого доброе сердце…

— Наверное, у нас, калмыков, немного нашлось бы состоятельных людей, которые прониклись бы чужой бедой настолько, чтобы поделиться с другими куском хлеба, — сказала, радуясь за Нохашкиных, Сяяхля.

Бергяс в душе согласился с умной, рассудительной женой.

Но тут же в нем взыграл дух противоречия.

— Не хочешь ли ты этим сказать, что Бергяс менее щедр, чем городские студенты? — он вскинул лохматую бровь. — Да я, может, дойную корову отрядил Нохашкам.

— Спасибо, Бергяс… Я слышала об этом. Но ведь вы — родственник сиротам, а русские им кто?

Така решил, что наступила пора и ему вмешаться в разговор. Начал он с сообщения:

— Табунщики сегодня говорили у колодца, что Церен те деньги стащил, когда русские спали… Ну, а после отъезда гостей объявил, что, мол, денежки подарены.

Обычно Бергяс не доверял слабоумному Таке и не придавал его рассуждениям особого значения. Но здесь не предположения Таки, а людская молва!

— Может, люди и правы! — воскликнул Бергяс. — Так запросто деньгами никто не бросается!

— Ой, Бергяс!.. Не торопись вывалять в грязи невинную душу! — предупредила Сяяхля. — Не впасть бы в грех!

После этих слов Бергяс, будто по велению наглых глаз Таки, отодвинул в сторону чашку с шулюном, принялся ощупывать ковер.

Ничего там не обнаружив, торопливо встал, снял с барана два верхних сундука, потом ящик и сбросил ковер наземь.

— Хотел бы я знать, между прочим, куда подевался мой кошелек! А в нем подаренные Миколой дорогие часы?

Така встал со своего места, будто потрясенный. Лишь Сяяхля не растерялась, но побледнела, как от неожиданной пощечины: ведь хозяйка в доме она и всякая пропажа касается прежде всего ее.