Омерзительные куски еще живого мяса, бредущие через грязную неровную равнину, блеск открытого глаза, вялое шевеление протянутой к ней руки… ужасная армия неудачников, сдавшихся, истощивших силы.
Нет, Апсал’ара подобралась поближе к огромной повозке, оказавшись наконец около одного из деревянных колес. Потом замедлила шаг, пока не оказалась позади колеса. Оттуда двинулась вперед, забравшись под скрипящее, сочащееся бурой водой, экскрементами и кровью гниющих, но еще живых существ днище. Подтянув цепь, влезла на полку, что обнаружилась под днищем, над передней осью; прочно укрепилась там, упираясь ногами в днище, а спиной в скользкую доску.
У нее есть дар огня, краденый дар - но в промокшей преисподней пламя отказывается пылать. Однако есть еще… трение. Она начала тереть одно звено цепи о другое. Сколько лет это продолжается? Ни малейшего понятия. Здесь нет ни голода, ни жажды. Цепь скрежещет. Вперед, назад. Какое-то тепло ползет по звеньям и ее рукам. Не размягчился ли металл? Не появились ли на нем новые серебристые царапины? Она давно перестала проверять.
Усилия достаточно. На этом этапе - достаточно.
Было. До проклятых Гончих.
До Гончих и осознания неумолимой истины: фургон замедляется, теперь внутри существ больше, чем снаружи, чем тех, что отчаянно налегают на цепи. Она слышит из темноты жалобные стоны существ, что оказались на самом дне, под грудой множества свежих тел.
Гончие пробежали мимо фургона. Гончие канули в пасть темноты, что в самом центре.
Тут был чужак, не скованный чужак.
Он дразнил Гончих - Гончих! Она видела его лицо, о да. Даже после того, как он ушел.
Апсал’ара сразу попробовала прыгнуть вслед псам - только чтобы отпрянуть от невозможного холода этого портала. Холод разрушал плоть, он был страшнее морозного Омтозе Феллака. Холод отрицания. Отказа.
Нет худшего проклятия, чем надежда. Существо менее значительное разразилось бы рыданиями, сдалось, бросившись под колесо, чтобы вечно тащиться за повозкой - еще один отброс, еще одна кучка сломанных костей и покалеченной плоти, задевающая за камни и увязающая в грязи.
Но она - она просто вернулась на свой личный насест и занялась цепью.
Когда-то она украла луну.
Она украла огонь.
Она неслышно ступала по просторным залам Отродья Луны.
Она была Госпожой Воров.
И меч украл ее жизнь.
Так не годится. Не годится.
***
Лежавший на привычном своем месте, на плоском камне у потока, уродливый пес поднял голову, растревожив жужжащих насекомых. Затем зверь встал.
