Ближний Круг

И всё же — духи…

— Да. Всё так, — подтвердил Григорий Михайлович.

— А могу узнать, почему я? Вы назвали это призывом. Отчего призвали именно меня?

Рядом со столиком я увидел корзину, в которой лежали несколько скомканных бумажных листов. Бросил духи туда же и потерял к ним интерес. Начал перебирать бумаги, лежащие на письменном столе.

— Потому что твой мир — это загубленный наш, — сказал старик. — Один из возможных вариантов развития нашего. Во Вселенной существует немало миров. — Он повёл рукой, и красивое панно, висящее на стене, превратилось в экран.

Я отвлёкся от исчерканных каракулями бумаг и всмотрелся в демонстрацию.

Темнота. Искры, несущиеся в бешеном калейдоскопе…

— В этих мирах по-разному течёт время. К примеру, твоё опережает наше на добрых пять сотен лет. В твоём мире истребили магию. Истребили саму память о ней, магия осталась лишь в детских сказках. Но основа основ, древние роды, положившие начало всему, неизменны в каждом из миров. Наш мир — колыбель всего сущего. А наш род — один из самых могущественных среди белых магов.

В твоих жилах течёт кровь рода Барятинских. И это не подлежит сомнению.

— Вы каким-то образом провели генетическую экспертизу? — уточнил я.

Григорий Михайлович улыбнулся. Опустил руку, и панно вновь превратилось в панно. А я уселся за стол. Взял лист бумаги, карандаш.

— Ниночка, — сказал Григорий Михайлович, — будь любезна, прикажи принести зеркало.

В руках у Нины неизвестно откуда появился хрустальный колокольчик. На звонок прибежала девушка — румяная и улыбчивая, в белоснежном переднике, с кокетливой заколкой на волосах.

— Подай зеркало, Китти, — попросила Нина.

Девушка присела — не забыв при этом колыхнуть пышным бюстом и стрельнуть в меня любопытными глазами, — и убежала. А я нашёл среди каракулей более-менее понятную фразу — «согласно пѣрвому закону сохранѣнiя магической энѣргiи…» — и попытался повторить её ниже.

Писал бегло, не стараясь. Почерк был однозначно не Капитана Чейна. Костя писал, едва касаясь бумаги карандашом, я же вдавливал грифель так, что он немного крошился.

То, что написал я, читалось гораздо лучше. Это был, несомненно, почерк Кости, однако… как будто Костя повзрослел лет на двадцать, и за эти двадцать лет прошёл сквозь ад столько раз, что сбился со счёта.

Вернулась Китти, принесла овальное зеркальце на длинной ручке. Забрав его, Нина подошла ко мне.

— Посмотри на себя, — дождавшись, пока выйдет горничная, сказал Григорий Михайлович.

Нина подала мне зеркало.