Ближний Круг

Я взял его и поднёс к лицу.

Из зеркала на меня взглянул незнакомый подросток. Один его глаз был чёрным, другой — голубым.

— Это наша фамильная черта, — сказал Григорий Михайлович. — У всех мужчин нашего рода такие глаза. — Он снял очки и наклонился ко мне. — Видишь?

— Да, — медленно проговорил я. — Теперь вижу.

Григорий Михайлович кивнул:

— Мы — белые маги, Константин. Рекомендую привыкать к новому имени… Перед нами расступается тьма. В своём мире ты прекрасно видел в темноте. Так?

— Врачи, возможно, говорили тебе, что эта особенность — некое генетическое отклонение…

Я усмехнулся.

— Не припомню случая, когда бы я встречался с врачами. Мои раны штопал фельдшер. У меня не было повода с ним откровенничать.

— Твоё зрение — память твоего рода, — сказал Григорий Михайлович. — Твоей крови. В твоём мире истребили магию — но не тех, кто когда-то ею владел… Встань.

— Дядюшка, — укоризненно произнесла Нина. — Это немилосердно! Костя едва успел прийти в себя.

— Костя — не ребёнок, Нина! — отрезал Григорий Михайлович. Я вдруг понял, что подобный разговор они ведут уже не в первый раз. — Ему шестнадцать. Я в этом возрасте уже участвовал в военной кампании! Ты сама, будучи лишь немногим старше него, после смерти Анны взвалила на себя все материнские заботы… Я говорил. Я предупреждал и тебя, и Александра, что чрезмерная опека, которой вы окружаете Костю, добром не закончится! Хотя, бесспорно, к стыду своему, сам участия в его воспитании почти не принимал.

— Тем не менее! Для единственного внука мог бы найти время… Ладно, что теперь говорить. Теперь уже имеем то, что имеем.

Я понял, что обсуждать недочёты моего воспитания они могут ещё долго. Отодвинул исписанный лист и резко встал со стула. Наверное — слишком резко.

— Осторожнее! — бросилась ко мне, попыталась придержать под руку.

Я — мягко, как смог — отстранился. Пообещал Нине:

— Падать без чувств не собираюсь.

Тело было… лёгким — вот, пожалуй, правильное слово. Я будто разом сбросил двадцать килограммов веса. Исчезла боль от старых ран, в последние годы ставшая моей постоянной спутницей. Обострилось зрение. Безымянный палец и мизинец на левой руке сгибались так, как им положено — за годы, прошедшие с тех пор, как были повреждены сухожилия, я успел отвыкнуть от этого.