Когда через пару дней Белый с кодлой снова сунулся на вокзал, сразу почувствовал, что за ним приглядывают. Буквально пару шагов сделали по залу ожидания, даже не осмотрелись толком, а уже за спиной замаячила пара милиционеров. Пришлось срочно сматываться. Зашли с другого конца, через перрон в камеру хранения, а там прямо у дверей милиционер на стуле сидит, прямо так глазами и впился.
Понес Белый печаль свою все тому же Мэйсону. А тот обозвал всяко и приказал больше на вокзал не соваться. Оказывается, рэкетиры, которые вокзальным киоскам крышу дают, тоже очень недовольны их набегами.
Мол, мы бы и сами так всех доили. А теперь из-за этих сопляков и нам жизни никакой. Но, поскольку принадлежали они к той же группировке Ижака и с Чумовым состояли в корифанских отношениях, разрешили молодым ежикам трясти старушню, которая с поставленных на землю ящиков торгует всякой мелочевкой. Только не буреть, старух не разгонять.
Такой подарок Белый справедливо расценил, как подарок судьбы, высокое доверие и чрезвычайную милость.
Так и стал старушачьим пастухом. Тут и экзамены за девятый класс подкатили. Спихнул на тройки и пошел во взрослую бандитскую жизнь. Привык уже вымогать, научился смотреть страшным взглядом, нападать со спины и пинать впятером одного. Короче, стал законченной сволочью.
Старух пасти – хитрости никакой. Подошел и объявил: по двадцатке с рыла. Какая бабка завыступала, мол, пошел отсель, у той берешь с ящика колбасу и идешь. Так сказать, натуроплата. К полночи и денежкой разживешься, и выпивки с закуской напасешь полные руки.
Правда, положенное Мэйсону отдай. Погода плохая, старух нет, значит, из вчерашней дани отдели.
Потом старух от вокзала милиция разогнала – антисанитария и вид портят. Перебежало все бабье на уличный рынок, стало в ночную смену за прилавком кантоваться. Ну, куда олени, туда, понятно, и волки с шакалами. Так вот и пришлось Белому стать ночным надзиралой. Потихоньку наскреб на подержанную машинешку, а все равно не тот размах. Пора бы более наваристый участок получить, но постоянно приходят с зоны, отсидев свое, голодные урки и получают в синие, как баклажаны, татуированные лапы самые смачные куски.
Дескать, заслужили, настрадались, имеют право отожраться, нагулять сальцо.
Долго пришлось Белому терпеть, шестерить перед Чумой, пока не настал его звездный час. Еще бы жизнь устроить по уму. Четырехкомнатную квартиру, которую раньше населяли четыре семьи, теперь приходилось делить всего с одной старухой-соседкой.
