— Оштрафуешь меня?
И все… повело от взгляда этого ведьмовского и от близости ее, поднесла сигарету к моим губам, сам не понял, как обхватил фильтр и жадно потянул в себя дым. На губах появился привкус ее клубничной помады. Протянула руку и потрогала кончиками пальцев порез на моей щеке. Очень нежно, а у меня такое ощущение, что ногтями ведет, пока я в нее вдалбливаюсь, распластав под собой.
— Больно?
— Нет, — перехватил руку, и снова она на мои пальцы смотрит, и меня от этого взгляда колотит, как подростка прыщавого.
Затягивается сигаретой, опять дает мне и, приоткрыв пухлый рот, алчно наблюдает, как я делаю затяжку.
— Нарушаешь правила? — голос низкий, чуть хрипловатый, меня трясти начинает от бешеной похоти и понимания, что вот она… способна унять жажду, и в горле сохнуть перестанет, когда наброшусь на ее рот.
— Всегда""
Оставалось всего три ступеньки, и я замер. А потом решительно вынес дверь плечом, навалившись всем весом. И на секунды мне показалось, что в помещении никого нет. Я еще не привык к темноте.
— Зорянаааа, — хрипло заорал, оглядываясь по сторонам. А потом долго и пронзительно орал до того момента, пока не сорвал горло окончательно. Я сипел ее имя, стоя на коленях. Меня вывели наружу люди Рустама. Дом Олигарха подожгли. Пока он пылал сзади, Маркелов что-то говорил мне, но я его не слышал. Все. Меня разломало. Я сдох. Ни черта не осталось. Пусть валят.
— Олеееег.
Вскинул голову и дернулся всем телом.
— Олееег.
Она стояла на подоконнике на самом верхнем этаже. Держится за оконную раму, и ее волосы ветром развевает.
— Б***ь. Твою ж гребаную мать. Сейчас сюда и пожарные, и менты слетятся.
В горящий дом я ломанулся сам, а за мной уже и парни Рустама. Я задыхался в дыму. Но упрямо продирался вперед. Выставив руки и защищаясь от стихии под треск огня и вскрики позади себя. Мне казалось, я ничего не чувствую. Ни то, как обгорают рукава рубашки, ни плавящиеся подошвы ботинок. Я только слышу ее пронзительное, живое ""Олееег"".
""— Олееег… дай хоть слово сказать, прошу тебя.
— Заткнись… замолчи, слышать тебя не могу. Все — ложь и грязь. Ни слова, сука.
Бросилась ко мне и на руке повисла. А у меня горло дерет, и глаза разрывает, яблоки глазные как кипятком шпарит. И она это видит, а я себя ненавижу еще больше в этот момент. Что ж тебя, Громов, бабы как лоха… потому что ты и есть лох.
— Уйди, твааарь, уйди. Пришибууу.
— Олееег, я прошу тебя… я уйду от него, слышишь, ты только скажи, что любишь, и я уйду… клянусь.
