Дочь врага для Темного (СИ)

Упорно намыливала воспаленную от царапин, синяков кожу, намеренно причиняя себе боль. Слезы высохли. Но душа рыдала внутри, остервенело царапаясь наружу.

Я натянула старую пижаму-сорочку и укуталась с ног до головы. Так теплее. Мне было безумно холодно.

Никита вынес меня полностью закутанную в полотенце спустя минут десять. Бережно обработал синяки и ссадины. Уложил в кровать, а сам расположился в кресле напротив, не сводя с меня внимательно-обеспокоенного взгляда. Только сейчас я заметила, что костяшки у него были содраны в мясо, а на скуле виднелся синяк.

Мы смотрели друг на друга, пока я не забылась сном, зыбучими как песок.

Пробуждение было тяжелым, но по щелчку. Просто я проснулась одновременно с тем, как открылась комнатная дверь.

Вся ненависть, плескавшаяся до того во мне, грозилась вылиться наружу. Я смотрела в глаза родителя и не понимала, как можно быть таким человеком. Нет, человеком его точно нельзя было назвать. В голове моментально всплывали слова Никольского. То, как они все спланировала, все вчерашние эмоции вновь ударили по мне, вынуждая снова беззвучно плакать.

— Она не в состоянии сейчас разговаривать, — грубо припечатал, продолжая закрывать меня собой.

— Мне плевать, бра-тик, — по слогам прошептал, заглядывая через плечо.

— Ты не понял? Отойди от нее, — ситуация накалялась. Я понимала, что взрыва уже не избежать, а быть подальше от эпицентра не получится ни у меня, ни у Никиты. И раз Макарский пришел, он добьется своего.

— Никит, не надо, — прошептала сипло.

Я не хотела больше разборок и крови, тем более сейчас, после всего случившегося.

— Рассказывай быстро все, что видела и слышала, — Макарский спешил, словно опаздывал куда-то, но непременно должен был узнать все. Вчера, когда мы приехали домой, последний встретил нас темнотой и оглушительной пустотой. Это точно отпечаталось в моей голове. Лишь охрана кружила по периметру.

— Я ничего не видела.

— Лжешь. Он натягивал тебя с особым удовольствием и точно был разговорчив. Неосторожен, — очередной кол в мое полуживое сердце. Правда? Правда. Она бывает жестокой. Но все это правда. Никита дернулся в нашу сторону на услышанное, но я перевела на него затравленный взгляд, мысленно прося не совершать непоправимого.

— Я. Ничего. Не знаю.

С такой ненавистью я не смотрела, пожалуй, ни на одного человека в своей жизни.