– Для меня – самая настоящая, – церемонно подал руку, прижал к себе. – Мой любимый вид, – показал на рисунок. – Как раз из того самого окна кухни.
– На «Галерею», – сказали мы хором.
– Жаль, что мы переехали, – прислонилась я к его плечу. – Нет, ты не подумай, я обожаю наш новый дом.
– Я прекрасно тебя понимаю, – обнял он меня двумя руками. – Но дело ведь не в квартире, правда? А в воспоминаниях.
– Да, – легко согласилась я. Посмотрела на Армана. Он – на меня. – Люблю тебя!
– Я знаю, – качнул он головой, показывая на стены, сплошь увешанные его портретами.
– И это взаимно, родная моя. А у меня для тебя подарок, – повёл он меня в соседний зал.
– Что?! Правда?! – уставилась я на рисунок. – Но это же… Арман, мне было пятнадцать. И ты никогда не говорил, что он у тебя есть.
– Да, я умею хранить секреты, – улыбнулся он, опустил голову, посмотрел на мои руки в своих. – Но я очень хотел тебе сказать, что я, – поднял он глаза, – я люблю тебя намного дольше, чем мне казалось. И ты… это именно ты своей верой в меня всегда делала меня лучше.
Спасибо, что увидела во мне то, что, мне казалось, я потерял навсегда. За то, что веришь сейчас.
– И никогда не устану верить, Арман, – погладила я его по щеке. – Но у меня тоже есть для тебя подарок. – Я набрала воздуха в грудь, медленно выдохнула. – Я знаю, что ты мне не говорил и никогда не сказал бы, но это мучило тебя и мучает до сих пор.
Он непонимающе покачал головой.
– То слово, что сказал тебе отец. Иуда.
– А, это, – он болезненно сморщился. – Ну, значит, так было надо, чтобы все поверили.
– И ты считаешь, последнее, что он хотел тебе сказать было ради того, чтобы все поверили? Так вот, – выдохнула я. – Не знаю, почему ты так услышал. Но тот, кто стоял рядом с ним, или сам не разобрал, или повторил намеренно неправильно. Но я отнесла эту запись на экспертизу. Звук выделили, усилили. Ты ему сказал?
– Прости, – выдохнул Арман.
– А он ответил: И ты меня, – я обняла его и прошептала в ухо. – И ты. Меня.
Не знаю точно о чём он сейчас думал. Иногда нас всех надо оставлять наедине со своими мыслями, не заставляя делиться.
Но то, с каким облегчением он выдохнул и прижал меня к себе – сказало больше слов.
– Если честно, для меня он и не умирал, – отстранился Арман.
– Я знаю. Ты не одинок, – показала я пальцем на портрет Теодора.
– Ах вот как, – хмыкнул он. – А мне сказал, что смирился.
– «Для тех, кого любишь, нет прошедшего времени», – процитировала я. – И, наверно, всем нам хочется думать, что мой отец жив.
