Фарфоровая жизнь

Но они по-прежнему были закадычными друзьями, по-прежнему вместе расследовали интересные дела, у них была общая компания, их женщины тоже приятельствовали, и Виктор представить себе не может, что Дэн вот так возьмет и куда-то денется.

Нет, он иногда думал о том, что будет, если однажды что-то случится с ним или с Дэном. Любой бы думал, работая на такой работе, вот и Виктор иногда прокручивал в голове варианты возможного будущего, в котором не будет его самого или Реутова. И всякий раз осознавал, что для их родных и друзей подобное станет катастрофой.

– Смерть страшна не тому, кто умер, – ну, умер и умер, все ясно и окончательно, лежи себе, торопиться больше некуда. – Виктор вздохнул. – А вот для тех, кто остался, – тут да, нехорошо…

Он знал, что Раиса никогда не оправится от горя, которое причинит ей его, Виктора, смерть. И навсегда останется одна. И жизнь его детей будет на годы отравлена горем, а мать просто не переживет. И если это случится с Дэном, размах катастрофы будет не меньшим.

– Нет, нельзя нам умирать пока. – Виктор припарковал машину у больницы и вышел в холодную влажную ночь. – Дел полно, куда же тут умирать?

А сейчас нужно как-то пробраться к палате Дэна, минуя больничных церберов, и Виктор подумал о том, что зря он оставил пистолет в сейфе.

Блюдо с печеньем было особенным.

По краям фарфорового поля гроздьями сплетались цветы, а в центре – домик с крест-накрест сбитыми опорами и балками, соломенная крыша растрепалась от времени, но заборчик аккуратный, а окна из двенадцати ячеек открыты, на подоконнике стоит вазон с цветком, и деревья вокруг старые, замшелые, и маленький пастушок, присматривающий за стадом из пяти овечек… И крошки от печенья, такие темные на фоне белого с синим фарфора.

Запах этого печенья – ваниль, нотка цитруса, шоколад, и красивое блюдо, стоящее на столе посреди большой кухни, на клетчатой скатерти.

Мама улыбается, сидя у окна. И Тине становится страшно, очень страшно – она во сне помнит мамино лицо, а потом забудет и лицо, и голос, и саму маму, забудет накрепко.

Она вспоминает маму только во сне, но и во сне ей нельзя выходить из кухни, нельзя смотреть, что там, в доме. И дом знакомый, но потом Тина его совсем не помнит. Где он стоял, этот дом, в котором был шкаф с одеждой, но она отчего-то спряталась не в шкафу, а залезла под стол, прижимая к себе мягкого ягуарчика, а почему – она не помнит, хотя во сне это и знает, как знает и то, что потом не вспомнит.