Фарфоровая жизнь

Прошлое не должно пугать, ведь все уже прошло, чего же бояться?

Уитни Хьюстон запела свою тягучую бессмертную песню, и Тина погрузилась в звуки, раскачиваясь. Все, что прошло, – уже прошло, ничего нельзя изменить, а значит, думать и переживать, и позволять прошлому отнимать настоящее – глупо и разрушительно. Нужно жить сегодня и думать о том, что будет завтра, а прошлое всего лишь сон, в котором не разобраться, где правда, а где фантазия, да и не стоит оно того, чтобы разбираться.

«А Семен? – Музыка умолкла, и Тина поняла, что нужно начинать сначала, но сконцентрироваться не получалось.

 – Семен, которого просто не было, а был – кто? Отец, возможно, знал, но отец так и не сказал правды, он просто выстроил между собой и мной стену и более никогда моей жизнью не интересовался, пора это наконец признать. Давал мне денег, обеспечивал, но я же понятия не имею, что он был за человек, а он не знал ничего обо мне. И не хотел знать. Он даже умер без меня, а я не знала, что он умирает».

Осознание этого для Тины оказалось болезненным.

Отец рассматривал ее просто как инкубатор, который родит ему наследника, раз она сама оказалась ни на что не годной. Но она даже наследника не родила, потому что их отношения с Семеном с самого начала носили несколько иной характер, в котором сексуальная составляющая была не главной. Вернее, ее практически не было, и Тину такое положение дел устраивало более чем, но почему это устраивало Семена? Или все-таки не устраивало? И почему ей плевать на это?

А ведь плевать, ну вот никак не задело ее присутствие в их спальне чужой женщины с тощей окровавленной спиной, хотя бы это была и Мила Леонтьева.

Она удивилась, конечно, – Семен не интересовался такими женщинами, как Мила… Но, с другой стороны, откуда она это может знать? Ну, допустим, Мила была не во вкусе того Семена, которого знала Тина. Но ее не оскорбил сам факт измены, даже если он имел место. Ни разбитого сердца, ни уязвленного самолюбия, даже приблизительно ничего из того, что должна бы, по идее, чувствовать обманутая жена.

Ни горечи потери. Только безмерное удивление.

Она не почувствовала горя от смерти Семена. Гораздо больше ей жаль пожилого патологоанатома, которого она видела единственный раз в жизни, и совершенно голливудски красивого подполковника Реутова, который тоже пострадал. Но думая о Семене, она не чувствует горя.

– Я, наверное, чудовище.

Тина поднялась с пола, понимая, что никакая методика отсечения сейчас не сработает.