– Это необходимость. Но, увы, когда незамужняя женщина позволяет мужчине поместить часть его тела в ее тело, она становится менее ценной как человек. Под видом заботы о благопристойности люди одержимы интимными сторонами поведения молодых женщин. Вам это не кажется вульгарным?
– И вульгарным, и несправедливым. – Бенедикт вздохнул. – Впрочем, признаюсь, что я не слишком об этом задумывался. У меня период роста от мальчика до взрослого мужчины проходил на корабле, и мы никогда не говорили об утонченных дамах из высшего света.
Несколько офицеров были женаты, но большинство моряков при каждой возможности мчались в порт для… – он откашлялся, – для душеспасительных занятий. И женщины выигрывали от этого столько же, сколько и мужчины. Во всяком случае, я тогда так думал.
Шарлотта невольно улыбнулась.
– А вы делали то же самое?
Бенедикт снова откашлялся.
– Скажем так: я был образцом добродетели.
Шарлотта рассмеялась.
– Да, пожалуй, что так, коль скоро вы приносили дамам столько же пользы, сколько получали сами.
Он перестал гладить ее спину."
"– Думаю, что да. А иногда отдавал и вдвое больше.
Шарлотта бросила на него быстрый взгляд. А он усмехнулся и снова забросил руки за голову. И тут Шарлотта вдруг почувствовала, как лоно ее увлажнилось и… О боже, какая она распутная! Вспомнив о том, какое удовольствие он ей доставил – даже не прося ничего взамен, – она со вздохом пробормотала:
– Я тоже получала пользу. Пользу материального характера. Я превратилась в Шарлотту Перл, Ла Перл, превратилась в жемчужину – но только не чистую и белую, как снег.
– Снег холодный и скучный, – заметил Бенедикт. – Не могу осуждать вас за то, что вы делали. Скажите, вам часто дарили драгоценности?
– Иногда.
– У вас дома?
– Да, в основном. Дом – это самое главное…
– А слуги у вас имелись?
– Полный штат прислуги. У меня даже была специальная горничная, которая занималась только моим гардеробом. А другая – только моими волосами.
– Вы к ним когда-нибудь вернетесь?
– Нет, никогда.
Я отпустила всех слуг, а дом… По разным причинам я не могу туда вернуться. И у меня есть состояние, к которому я не могу прикоснуться.
Помимо воспоминаний от этих лет жизни в роскоши… и в плену у нее осталась еще одна вещь – ожерелье. Его дал ей Эдвард, чтобы она его надела, когда он впервые писал ее обнаженной. Когда же искусство переросло в роман, он отдал его ей навсегда. И она снова и снова позировала ему в этом ожерелье.
