Иоанн неспешно следовал с опричниками своими да с гостями из горницы по коридору, постукивая златым посохом об пол каменный.
Шествие их завершилось в просторной светлой зале. Топили во дворце царском, не жалея дров – едва ли не обуял жар гостей.
Столы, накрытые щедротами съестными, силились под тяжестью своей. В дальнем углу, где сгущалась мрачная тень, сидели за гуслями музыканты, мерно перебирая струны. Лица их укрыты были, и прятали они глаза свои ото царского взгляда.
Иоанн занял место во главе стола, да с улыбкой обернулся на гостей своих.
Музыка мерно лилась, приглушая и без того робкие шаги краичих да прочих холопов, что прислуживали у стола. Княгиня Ефросинья заняла место подле государя, подле барыни же сел и сын её, который рыскал взглядом из стороны в сторону. Взгляд его, точно как у хорька, перебегался с яств на роскошь царскую, то вновь обращался к государю, а с тем и обратно воротил на пиршентство, что уготовано было.
Опричники, что следовали за царём да гостями остановились подле входа и замерли безмолвною стражею.
Прочёл царь краткую молитву, склонив голову под незримую, но безмерной ношей своей, да окрестил стол крестным знаменем. То же совершила и княгиня, и сын её, и лишь с тем приступили к кушанью.
- Ты, Ваня, зря зачинил этих своих! – замотала головой Ефросинья.
Царь с того было усмехнулся, да в какой-то беспомощности замотал головою. Поднял взгляд он на спутника княгини.
- Ты гляди, братец, на бабу! – развёл руками Иоанн. - Ещё и куска в рот не положила, а уж всё брешет, мол, не разумею я в делах государственных!"
"- Да я ж лишь уберечь хочу державу, да и тебя, упрямец-то ты неисправимый! – точно оскорблённая, воскликнула Ефросинья.
– Не друзья тебе свора эта, ой не друзья!
- Попридержи язык, - голос царя сменился, утратив насмешку свою, стал боле жёстким, но ещё не повышал тона, - я каждому в братии своей готов доверить жизнь свою.
- От, слышал? – усмехнулась княгиня, воротясь ко сыну своему. – Братия!
Женщина уж и всплеснула руками.
- Набрал заместо соли земли русской злодеев да воров, и ещё богохульничает! – не успела Ефросинья и речи своей закончить, как резкий удар посоха об пол прервал её.
Умолкла, ибо при всей дерзости своей в обращении с государем, имела она хитрость змеиною али лисью, и грани переступать не смела, да завидев, как в ярости государь сжимает посох свой, не смела молвить боле.
Принялась она за трапезу, будто и не было ничего.
