Меж тем, Басман-старший беседовал с Афанасием Вяземским, и, отвлекшись от собеседника, махнул пару раз сыну своему.
Князь же Вяземский обернулся.
- Федька твой, от же чего даёт! – усмехнулся Афанасий, заметив юношу.
- К чему клонишь? – спросил Алексей.
Не будь они с князем знакомы большую часть прожитых лет, быть может, Афанасий бы и не расслышал бы той угрозы, что скрывалась под покровом беспечной добродушности, коей Басманов ох как любил укрываться.
- Да ни к чему. – Вяземский пожал плечами. – Гляжу, да радуюсь за отрока твоего.
И года ещё при дворе не служил, а уж на пиру да на казнях государь видеть его хочет чуть ли так же часто как тебя, Алёш.
- И что в том такого? – спросил Басманов, чуть сведя густые брови.
- Да право, в самом деле? – Афанасий вновь пожал плечами, да отряхнув снег с сапог, обошёл Басманова. – Одно просто мне покоя не даёт – помоги мне, дружище – ослаб уж разум мой, память решетом. Сколько ты, то бишь, царю служишь?
- Третий десяток. – ответил Алексей.
- Право? Так много? – будто бы подивился Вяземский. – Уж то почти вдвое больше, нежели возраст отрока-то твоего. Я бы на месте твоём, Алёшка, благодарил бы Бога, что сын твой того ж расположения добился за минувшую осень да сию зиму.
С этими словами Афанасий положил руку на плечо ратного своего товарища, да Басманов и отстранился, окатив князя таким взглядом, что под ним, казалось, трава бы гнила бы, обратившись пылию.
- Видать, - ответил Алексей, - не дурно я служил, раз отрок мой заочно уж и полюбился государю.
Неужто ты, Афонь, уж изъелся желчной завистью, раз Федька боле твоего вхож в царские палаты?
- Ты гляди, как бы он не поплатился за язык развязный да скверный нрав свой. А то гляди, и не вернётся из палат сиех. – произнёс Афанасий.
Усмехнулся Алексей, углядев, как двое конюшей выводят лошадь его. Пошёл Басманов навстречу им, да обернулся с широкою улыбкою.
- От потеха мне с того, что ты уж припугнулся с отпрыска моего безбородого. – ответил Алексей.
На том и разошлись по коням, да помчались ко распахнутым воротам. Плащи наполнялись холодным ветром, точно паруса, уходящие в дальние воды, снег будто пеною разлетался под мощными ударами копыт.
- Гойда! Гойда! – возвещала чёрная свора всадников. – Словом и делом! Гойда!
…
Во мраке утопали сундуки, приставленные в дальних углах. Со шкафов тянулись лапами, точно у старых елей, кипы бумаги, что расходись и отбрасывали неописуемые узоры теней на стены.
