Иоанн улыбнулся, внимая ласковому голосу юноши.
- И как же до чужбины-то слухи дошли? – вопрошал владыка, бережно касаясь подбородка юноши.
…
Владимир глядел на озёрную гладь. Вдалеке плыли точки – какие-то птицы уж воротились с юга.
Взгляд князя был опустошён, и будто бы слеп. Он сжимал свои руки, не чувствуя боли на обкусанных костяшках и пальцах.
Как вернулся со столицы, так и ходил княже, поникший да нелюдимый, чурался всякого люда. От и нынче в час вечерний, всё сидел подле озера, да пялился бездумно, хоть тени сгустились уж давно.
А меж тем в барском тереме своё шло. Евдокия явилась к свекрови. Уж изучившись, девушка не поднимала взгляду на старуху.
Молодая княжна ожидала застать Ефросинью в скверном духе да яростном. Сама же старуха указала на место подле себя, не муча невестку никакой работою.
- Вавка-то наш совсем вгрустнул-то, - вздохнула Ефросинья, сокрушённо мотая головой.
Евдокия кротко кивнула, воочию видя, что делается с мужем еёйным.
- Все мы нынче сами не свои, - вздохнула девушка.
Старуху аж перекосило от одного только голосу невестки. Ох и лют был, ох и ненавистен был тот взгляд, коим Ефросинья глядела на неё.
- Ты же, сука, в чёрный платок куталась по Бельскому? – желчно вопрошала старуха.
Евдокия не молвила ни слова в ответ, поджав губы, к коим подступала колотящая дрожь.
- Дура, - злостно процедила Ефросинья, ругая невестку, - Поделом скоту. Подлюга. Ввязался сам, и чуть нас не угробил, упырь. Теперь ещё и Челядина порешили, и дружков евонных!
Евдокия силилась перевести дыхание – гневные речи свекрови будили в ней и без того бушующую тревогу.
- Эко ж их, надобно ж в жизни ловчей быть! Она, погляди-ка на братца всего – ушлый ублюдок! – бросила Ефросинья, поглядывая на невестку.
Евдокия подняла взгляд на старуху.
- Чёрт бы побрал Андрюшку, - цокнула старуха, мотая головой, - Удрал-то раньше всех, дерьма кусок! Поведай-ка мне, девка, как нынче связь держишь с ним?
Евдокия тотчас же замотала головой, как вдруг свекровь грозно ударила рукой по столу.
Девушка вздрогнула, поджав губы.
- Пущай-ка теперь твой брат поганый послужит, - молвила старуха, - Ванька рехнулся – от и режет народ свой, на потеху. Положилася ты на дружка своего Бельского, да шайку евонную, и что ж? Гниют, твари. А мне гнить рановато. А Вавке уж и подавно. Нынче мы сами по себе. Меня Вавка за стару дуру держит – как о стенку горох. А от за тебя, паскуду позорную, каждый раз вступается. Надоумь его.
