Грубые удары в неистовой ярости дробили зубы и челюсть мужика. Он хрипло дышал, захлёбываясь горячей кровью, покуда удары безжалостно вновь и вновь разрывались издирающей болью.
Братия с большим рвением прильнула взорами, глядя, как Басман расправляется со здешним князьком. Средь прочих глаз, алчно взирающих на мордобой, были глаза Фёдора.
Юноша в ужасе внимал отцовской слепой ярости, и каждый грубый хруст, каждое алчное до жизни всхлипывание сквозь кипящую кровь било в самое сердце юноши. К горлу подтупило незримое удушье, и каждый миг этого мерзотного зрелища раздирал душу в клочья.
Фёдор не мог отвести взгляду, и он глядел, едва-едва дыша.
Наконец, Алексей поднялся во весь рост и бросил булыжник – камень попал прямо в глазницу несчастного.
Фёдора пробрали холодные мурашки, когда он услышал хриплое дыхание через залитый кровью, растерзанный и обезображенный рот.
Алексей перевёл взгляд на братию.
- Дим, подсоби-ка! – Басман обратился к Хворостину, указывая на край копья.
Опричник понял просьбу, и наступил на древко, прижимая край к земле.
Алексей встряхнул руками, да повёл плечьми, подходя к другому краю копья, что малость приподнялся над землёй. Стиснув зубы, Басман резко наступил, пригвождая в землю всё древко целиком.
То уж напоследок размозжило безобразное лицо, и отвратительный хрип наконец-то стих.
…
За обедней братия была тиха.
Афанасий поглядывал – не явилися ль Басмановы? Но сих видных опричников было не видать, до самого окончания трапезы.
Не у одного-единственного Вяземского пред глазами стояла расправа над брехливым мужиком, и не один-единственный Вяземский припомнил и слова, что сыскали эдакую ярость.
По окончанию трапезы, Афанасий послал за Кузьмой с порученьем, а сам поднялся в свои покои.
Князь хотел было приступить к своей службе – премного работы было, премного, да всяко дело отчего-то не шло. Афанасий отступился – надобно передохнуть, иначе никакого толку.
А меж тем явился и Кузьма.
- Не прибывали в кремль, - доложил пришлый, - Ни отец, ни сын.
- Как прибудут – дай знать, - хмуро молвил Вяземский, отпуская мужика.
…
Фёдор сидел поникший. Плечи его тяжело опустились. Грудь точно прибитая каменной плитой сжималась тугой глухой болью. В горле стоял ком.
Водка вновь ожгла рот юноши, и Басманов резко шикнул, стиснув зубы до скрипу.
Генрих приобнял юношу за плечо, но Басманов лишь мотнул головой.
- Ты ж не понял… - молвил Фёдор, мотая головой.
Басманов подпёр голову рукой, коротко шмыгнув носом.
