Фёдор снёс слова князя с холодным равнодушием, не выдавая ничего, что поднималось в его сердце.
- Играем али нет? – жёстко поставил вопрос Басманов.
Вздохнув, Михаил ненадолго призадумался, глядя куда-то в высокие своды.
- Выиграешь – так и быть, свезу. От неймётся ж тебе! – разочарованно вздохнул князь.
Фёдор ухмыльнулся, разведя руками.
- Что ж поделать! – просто бросил Басманов.
- Проиграешь, - улыбнулся Михаил, и край его губ лукаво дрогнул, - присягаешь мне.
Князь протянул стакан с деревянными кубиками юноше, и прежде, чем юноша принял пари, Луговский подал руку к себе, отстранившись от Басманова.
- Присягнёшь, Федь, и сделаешься моим, - предостерёг Михаил.
Парень поджал губы и выхватил стакан из рук князя. Тряхнувши костьми, Фёдор вкинул свой ход.
Холодок пробежал по его спине, а с уст Михаила сорвался снисходительный и даже несколько жалостливый смешок.
- Три? – молвил князь, будто бы Басманов не видел, сколько выпало.
Фёдор глухо прошептал какое-то грубое ругательство себе под нос и провёл рукой по лицу.
- Хоть свет повидаешь, - молвил Михаил, ободряюще хлопнул юношу по спине.
- Тот али этот? – недобро усмехнулся Фёдор.
Михаила больно позабавила шутка, и он в славном, в очень славном расположении сгрёб кости и тряхнул стакан.
Басманов не сводил своего взора с каждого движения князя.
Когда князь выкинул свой ход, сердце юноши замерло.
Повисшая тишина царила али в зале, али в голове юноши – чёрт его знает.
- Два, - тихо прошептал Фёдор, глядя на выпавшие две точки.
Михаил присвистнул, разводя руками.
- Какой же ты везучий сукин сын, мой голубчик, - вздохнул Луговский, поглаживая бороду.
…
Фёдор громыхнул дверью, влетев в комнату, заставленную высокими шкафами. Генрих, будучи при домашних делах без повязки на глазу, поднял взгляд, оторвавшись от письма.
Басманов во мгновение оказался подле Штадена и схватил его за затылок. Генрих бросил письмо на стол, его светлые брови хмуро свелись сами собой.
Дрожащее пламя свечи неровно отражалось в застывших зрачках Фёдора.
Басманов тяжело дышал, глядя прямо в глаза немца.
- Моя семья жива? – с непоколебимой твёрдостью в голосе требовал Фёдор.
Генрих с рыком отвёл взгляд.
Фёдор отпустил руку и в ярости скинул со стола какую-то посудину – та с медным звоном грохнулась на каменный пол.
- Коли то спасло твою жизнь, мне не в чем каяться, - отсёк Штаден, - Я спас жизнь твою. На остальное мне право – плевать.
Пылкое дыхание Фёдора взводилось и боле каждое мгновение.
