Ввиду того, что отец Петр был запрещен во служение, а кража из храма квалифицируется как святотатство, товарищ окружного прокурора титулярный советник Капустин (А, это тот, который слегка заикается), распорядился поместить священника под стражу. Это что, получается, что батюшка пребывает под стражей уже полгода? Или почти полгода. И Окружной суд держал старого человека в тюрьме, ожидая, что к ним приедет какой-то хмырь, вроде меня, на которого можно спихнуть это дело? А если бы я не появился?
Но с другой стороны — а куда его девать? И дел, простите, у Московского суда всегда хватает.
Вон, даже у нас, в захолустном Череповце не бывает так, чтобы после подписания обвинения и передачи материалов в суд, рассмотрели хотя бы в течение месяца. Ладно, если бы суд присяжных мог уложиться в один день. Но, как показывает опыт, процессы всегда затягивается. Еще ладно, что не как в Петербурге, где уже второй год рассматривают дело по обвинению в убийстве девочки-подростка Сарры Беккер.
Материалы переданы судебному следователю Московского окружного суда коллежскому регистратору г-ну Дмитрию Николаевичу Максимову. Чего? Моему полному тезке из той жизни?
Ну да ладно, фамилия Максимов — не самая редкая в этом мире.
Значит, следователь открыл дело по статье 241 Уложения о наказаниях Российской империи о «святотатстве» то есть — «всякое похищение церковных вещей и денег, как из самих церквей, так и из часовен, ризниц и других постоянных и временных церковных хранилищ».
Дароносица — серебряная, с позолотой, оценена в сумму триста рублей. Будь это иная вещь, «светского» назначения — дело бы пошло к Мировому судье, но святотатство, как квалифицированное преступление, рассматриваются Окружным судом. И грозит старому священнику ни много, нимало — лишение всех прав состояния и ссылка в каторжные работы на заводах на время от четырех до шести лет.
Так, какие показания получил мой тезка от подозреваемого?
Прежде всего — а для следователя это самое главное, отец Петр не запирался, а честно сообщил, что кражу он совершил целенаправленно, прекрасно понимал, на что идет.
И он в этот день был абсолютно трезв."
"А мотивом, побудившим священника войти в алтарь и украсть дароносицу — нищета, в которую он вошел после запрета на служение. Ему бы уже полагалось уйти на покой, получать пенсию за сорокалетнюю службу в храме, а запрет перечеркнул все планы спокойно дожить свои годы.
