— Имеются ли у защиты возражения против обвинителя — помощника прокурора Московского Окружного суда, господина Чернавского?
— Господина Чернавского? — переспросил защитник, развалившись на стуле. — Ивана Александровича?
— Совершенно верно.
— Если Ивана Александровича, то нет, — опять помахал рукой Куликов. — Защита не имеет отвода к господину помощнику прокурора. Как по мне — так хоть Иван Александрович Чернавский, хоть Иван Александрович Хлестаков.
Среди присутствующих зрителей и присяжных заседателей пронесся короткий смешок.
Значит, вот оно как? Господин Куликов, ищущий болевые места у обвинителей, прощупывает меня на предмет моей болевой точки. Стало быть, хочет, чтобы у присяжных заседателей мое имя и отчество ассоциировалось с героем комедии.
Может, мне тоже ответить чем-то похожим?
Сергей Петрович Куликов… Помню, что Сергеем Петровичем звали декабриста Трубецкого. А кто у нас еще в Сергеях Петровичах ходит? Еще Боткин, но это слишком роскошно для нашего Куликова.
А Куликовы какие есть? Парочку припомню, но они оба из моего времени, не подойдут. А говорить что-то о куликах, сидевших в болоте… Фи, моветон.
Можно бы быстренько самому придумать какого-нибудь литературного персонажа, обозвать его Сергеем Петровичем — хрен проверишь, только зачем? Не станем мы уподобляться странному адвокату, значит — и троллей кормить не станем.
— Огласите обвинительный акт, — приказал Терентьев и секретарь принялся оглашать.
Из обвинительного акта — мог бы секретарь читать и повыразительнее, не так монотонно, не узнал ничего нового, потому что его уже читал. Но, на всякий случай напоминаю: священник, запрещенный во служение, проник в алтарь и похитил оттуда дароносицу — священный сосуд, в котором приносят святые дары больным и увечным.
Пропажа священного сосуда, равно как и действия батюшки не остались незамеченными и скоро в его дом явился представитель закона, вместе со свидетелем, а сам батюшка препровожден в участок, оттуда в тюрьму.
Я слушал не особо внимательно, но кое-что слышал. А вот когда секретарь дошел до дароносицы, стоявшей на столе в доме священника, меня осенило — что же я упустил! И пусть это не мой прокол, а полицейских и следователя, открывшего дело, прокурора, составившего обвинительный акт, но отдуваться придется мне.
