Оно, что каменья, ибо тяжело на душу ложится. Истово молись за супругу свою. В молитве обретешь спасение. А теперь проводи меня к недужной…
Добрую неделю ходила старая знахарка к маменьке, излечила ее тяжкий недуг пользительными отварами и настоями, а под конец сказала:
— Твори добро — и Бог воздаст сторицею.
Глубокий смысл вложила в свои уста знахарка.
— Спасибо тебе, Секлетея… Грешна я. У Пресвятой Богородицы, чаю, свой грех замолить.
Васёнка так и не поняла, какой грех будет замаливать маменька перед святым образом.
Но маменька молвила, что знахарка — провидица, а коль так, то и о судьбе Первушки скажет, непременно скажет — жив ли ее любый Первушка… Но как знахарку навестить? О ней ни маменьке, ни тятеньке и словечком не обмолвишься. Только заикнись о Первушке, как под сердитый гнев угодишь, особливо тятеньки. Нет, надо к ней таем сбегать. Изба Секлетеи совсем недалече, подле слободского храма Симеона Столпника.
Избенка, как и сама знахарка, была старенькой и пригорбленной, но удивительно духовитой, ибо по всем стенам висели пучки свежих и засушенных трав, от коих исходил бодрящий, благовонный воздух.
Знахарка сидела на лавке и срывала зеленые листья и цветы с какого-то растения, складывая их в берестяной кузовок.
— Здравствуй, бабушка, — робко молвила Васёнка.
Секлетея, маленькая, седенькая, с румяным (на диво!) лицом и выцветшими, но еще зоркими глазами, ласково откликнулась:
— Никак, Васёнка? Здравствуй, голубушка… Аль матушка опять занемогла?
— С маменькой все, слава Богу… Кручинушка меня гложет.
Сердечко истомилось.
— Сердечко?.. А ну присядь ко мне, голубушка, да поведай мне о своей кручине.
— Отай мне надо сказать, бабушка, чтоб родители не изведали.
Секлетея долгим пристальным взглядом посмотрела на девушку, и все также ласково молвила:
— Чую, дело твое полюбовное, о суженом кручинишься. Сказывай, голубушка, коль ко мне пожаловала, да токмо ничего не утаивай. А я буду в твои очи глядеть, ибо сказано: не верь ушам, а верь глазам.
Сказывай, милое дитятко.
Все-то, как на исповеди, поведала Васёнка, а старушка, держа девушку за трепетные ладони, все смотрела и смотрела в ее взволнованное страдальческое лицо, а затем тепло изронила:
— Любовь-то твоя глубокая, безоглядная, сердцем выстраданная. Такой любовью не всякого Бог одаривает. То — счастье великое.
— Но жив ли любый мой, бабушка? Скажи, скажи, родненькая?
Васёнка опустилась на колени.
