Грехи и мифы Патриарших прудов

— Регина сейчас заботится в основном о своей старшей дочери, они вместе живут, — сказал Гущин. — Она ее опекает.

— Да не нужна мне была эта дура! Я же говорю вам, я всегда хотела Грету сделать разменной фишкой в нашей с ее мамашей старой игре. А старшая — она жила своей жизнью, отрезанный ломоть. Какая мне выгода была ее убивать? Регинка бы по ней не особо плакала. А остальным вообще по фигу. Это она ко мне липла.

— Кто лип? Пелопея к вам?

— Да она не помнит сейчас ни шиша. Я же говорю — дура сумасшедшая.

— Она стала такой в результате… того, что произошло с ней, — осторожно сказал полковник Гущин.

 — Вы точно не видели вот этого человека, когда работали консьержкой?

Он снова указал на снимок Виктора Кравцова.

— Нет, сказала же сто раз.

— А этого парня видели, да?

Гущин взял в руки и показал ей фото Артема Воеводина.

— Они жили. Он у нее ночевать оставался, — ответила Жанет. — То целуются у лифта, бесстыжие, на меня — ноль внимания. Она ему в паху гладит, ширинку расстегивает, а он ее на руки — и по лестнице наверх.

А то среди ночи она его выгоняет от себя. Полуголого. Он еле брюки на себя успел натянуть — она его выставила. Он на лестнице у поста моего полночи просидел сам не свой. Я не выгнала его — они ж малахольные оба. Потом пошел наверх, в дверь звонить — уже под утро, она пустила его, и они, думаю, дня два-три из постели не вылезали — трахались, как очумелые.

— И часто вы его видели?

— В апреле, мае, в июне тоже. А потом она под машину угодила. А он не приходил больше.

Кому калека нужна? Это я понимаю. Мужики сразу баб бросают в таком случае.

— Его убили, — полковник Гущин подвинул к ней жуткое фото из дома в Дятловке. — Это он.

Жанет смотрела на снимок.

— На меня это повесить хотите?!

— Нет, я слушаю, как все было — вашу версию.

— А нет никакой версии. Мне старшая девка Регины не нужна была — сколько раз мне вам повторять? И хахаль ее не нужен. Им тоже никто не нужен был, они лишь друг на друга смотрели, друг друга замечали. На остальных — плевать и растереть.

Уж не знаю — любовь это у них была? А кто же это его так? Зверь, что ли, какой?

— Нет, это не зверь, Жанет, — ответил полковник Гущин. — Так почему вы говорите, что Пелопея липла к вам? Как это понимать?

— Так и понимай. Я у лифта сижу — она мимо идет, к себе. Один раз вечером я поесть себе разложила, надо же поесть человеку? Хлеб, колбаса с чесноком. И вдруг она в подъезд входит — наряженная вся, словно с тусовки. Одна — ни хахаля с ней, ни братца.