Гвардеец

Но тогда его питала надежда на встречу, а теперь впереди была пустота. А когда впереди пустота, позади тоже пустота. Даже если ты думаешь иначе. Потому что все было впустую!

Эта мысль преследовала Осетра, пока его сажали в полицейский глайдер и везли в участок. Эта мысль преследовала его, пока оформляли протокол задержания. Оказывается, он активно мешал посетителям заведения с дурацким названием «У пяти барабулек», угрожал присутствующим клиентам и отпугивал потенциальных. Что это были за барабульки, Осетр не знал.

Разве что барабульками в заведении назывались столики…

Когда протокол был заполнен и Осетр намеревался завизировать документ, дежурный сержант, здоровенный мужик лет сорока, сказал:

– Ты, парень, с дуба не рухнул?

Осетр уставился на него непонимающе.

– Ты что визируешь? Ты бы хоть прочел, в чем тебя обвиняют! Я туда много чего мог напихать. Что было и чего не было…

– Мне все равно, – сказал Осетр.

– Э-э, нет… – Сержант хлопнул по столу пятерней. – Тебе все равно сейчас. Не знаю уж, что за проблемы случились у тебя в жизни, но они не вечны.

А протокол этот – навсегда! Ты думаешь, я не знаю, что такое эти «Пять барабулек».

– Мне все равно, – повторил Осетр.

– Ты же «росомаха», судя по документам!

– Я – «росомаха», – согласился Осетр. И повторил в третий раз: – Мне все равно.

– Ты долбанная размазня, а не «росомаха»! Щенок, поджавший хвост! Сопля мерканская! – Сержант почему-то заводился. – Да мне, в конце концов, плевать с высокой колокольни! Я полицейский чиновник! У меня есть заявление на тебя, и я обязан дать ему ход.

Чисто бюрократически! И я дам ему ход, если ты завизируешь протокол.

Осетру и в самом деле было все равно, что происходит вокруг.

Не все было равно ему только там, где гнездилась эта ноющая боль, которую было не вывести никаким алкофагом, против которой вообще не было лекарства, кроме времени, но он об этом лекарстве и не догадывался, потому что начать догадываться о лекарстве-времени можно лишь тогда, когда оно впервые тебя вылечит, а до этого было еще очень и очень далеко!

Сержант сплюнул в мусорную корзину.

Снова саданул по крышке стола – на этот раз кулачищем, – встал, подошел к двери обезьянника, отпер ее, распахнул. Обезьянник был пуст.

– Иди-ка сюда, гвардеец хренов!

Осетр послушно подошел к сержанту.

Осетр поднял руки. Баранки, надетые ему на руки при задержании, соскользнули с запястий. Сержант вошел в обезьянник и открыл еще одну дверь, в углу.

– Это вот камера-одиночка для особо буйных.