Гвардеец

Вокруг обнаружилось довольно затрапезное заведение на пять столиков. Один занимала компания Осетра, остальные четыре пустовали. Вполне возможно, что другие клиенты попросту разбежались, когда компания Осетра решила обосноваться тут, в покрытых исцарапанным желтым пластиком стенах, на одной из которых синим маркером было выведено откровенное «Вася имеет Тасю, Тася умеет с Васей».

Боль стиснула голову раскаленным обручем, и Осетр подумал вдруг, что если бы на Угловке ошейники вместо мономолекулярной нити снабжались зарядом взрывчатки, то вот такая раскаленная боль стала бы последним ощущением наказуемого преступника… Пилюля продолжала действовать, и головная боль быстро отпустила.

Осетр обвел взглядом бандитские рыла, ужаснулся своему открытию и сказал сумрачно:

– А ну-ка допивайте и валите отсюда, господа хорошие!

Господа хорошие поняли его совершенно правильно, и четверо, скоренько опустошив стаканы, поднялись, однако пятый, плюгавенький мужичонка неопределенных манер, решил заартачиться. И даже, настаивая на серьезности своих претензий, продемонстрировал Осетру устрашающего вида лезвие.

– Я – «росомаха», дядя! – сказал ему Осетр.

– А я тогда – патриарх новомосковский! – снасмешничал плюгавенький, помахивая своим перышком.

– Зря ты так, дядя, – сказал Осетр.

– По-твоему – зря. А по-моему, так в самый раз.

Плюгавый был не прав, и чтобы доказать это, Осетр вывихнул ему руку. Ломать не стал, хотя, возможно, и стоило бы… Но остановила сломанная шея неведомого брата. Или несломанная?..

Как бы то ни было, а в ближайшие деньки плюгавый своим ножичком размахивать не будет, и уже этим Осетр сделал окружающему миру небольшой подарок…

Однако мир этого не оценил, сволочь бессовестная! Во всяком случае, хозяин затрапезного заведения вызвал полицию и сдал Осетра властям.

Когда власти вознамерились сопроводить нарушителя порядка в ближайший полицейский участок, Осетр возражать не стал. А зачем? Бессмысленно! К тому же алкофаг уже сделал свою работу, приведя беднягу в себя.

Эти три слова подводили итог последним дням его жизни, и он ничего не мог поделать с этим. Он думал о ней на Крестах, он думал о ней весь короткий перелет до Дивноморья, он думал о ней на Дивноморье…

И сейчас он тоже думал о ней, потому что не мог не думать.