— Синяя физиономия разнообразит ваши забавы еще сильнее. Но лучше позвольте Марье проводить вас. В спальне натоплено, можете спокойно вымыться, вода сейчас будет.
Не дожидаясь ответа, я рванула на кухню. Этот тип явно плохо влияет на мои мозги. Веду себя как первоклассница. Осталось только портфелем ему по голове настучать.
И, уже пролетев через кухню и захлопнув за собой дверь прачечной, я сообразила, что переодеться мне абсолютно не во что. Все вещи остались в спальне. Ладно, схожу да заберу что нужно.
Только успокоюсь чуть-чуть.
Отправив Дуню за водой — на двоих ее понадобится много, — я стащила с головы платки. Повезло, на волосы почти не попало. Немного промочило скрученную на затылке косу, не страшно, промою в бане вечером. Вот шее и плечам досталось больше. Я скинула куртку — подкладка промокла, и рубаха противно липла к позвоночнику. Сорвала с веревки влажный бинт — как я и велела вчера, Дуня все выстирала, — обтерла плечи и ложбинку между грудей под рубахой. Жаль, что саму рубаху пока снять нельзя.
Стащила штаны, надетые в качестве защитного костюма.
Зеркала в прачечной, естественно, не было. Я вернулась на кухню, вгляделась в начищенный до зеркального блеска медный таз, пытаясь оценить масштаб катастрофы. Не так все и страшно. Синий потек у наружного угла глаза, там, где лицо не прикрывал ни платок, ни повязка, еще один на переносице, да и все, пожалуй. Ототру уксусом, а если не возьмет, само сойдет со временем. С шеей хуже, но, если вдруг, вопреки ожиданиям, гости явятся, и ее, и разводы в декольте можно шалью прикрыть.
Я отлила немного уксуса в бутылочку, сунула ее в карман штанов. Налила кипятка в полуведерную кастрюлю. Таз и кувшин уже были в комнате: утреннее и вечернее омовение здесь было принято совершать прямо в спальне.
Марьи видно не было, но из раскрытой двери отцовской спальни доносились шорохи и ворчание на безалаберных горничных. Дверь моей спальни была прикрыта, обе руки заняты, и мне пришлось толкнуть ее попой.
Пропятившись в комнату, я развернулась да так и застыла, едва не выронив кастрюлю из рук.
Стоя спиной к двери, Виктор стаскивал рубашку. Солнце, падающее в окно, очертило золотым контуром широкие плечи, и в комнате было достаточно света, чтобы разглядеть, как перекатываются мышцы под кожей, сейчас тоже вызолоченной солнцем. Ни единой лишней жиринки, скульптуру лепить можно.
Снова заколотилось сердце и загорелись щеки. Я рассердилась на себя.
