— Последний ум пропил! Где ж это видано, чтобы русалки в доме бродили? Русалки — они в лесу живут, на ветках сидят, редко когда в поле выходят.
— У них же хвост! — не выдержала я. — Что с ним в лесу делать?
— Какой хвост? — вытаращилась на меня нянька. — Отродясь у русалок никаких хвостов не было. Девка как девка, только простоволосая да без лица. Коли увидишь, кинь ей пояс да скажи «звать тебя отныне…» — как хочешь, так и назови. Она и исчезнет.
— А если пояса нет? — полюбопытствовала я.
— Тогда хоть имя дай.
Учат-учат вас, господ, всякой зауми, а самому-то главному и не научат!
Я не стала спорить. Сменила остывшие платки под мышками конюха другими, нагретыми.
— А это зачем? — полюбопытствовала Марья.
— Там крупная артерия… сосуд, по которому кровь течет, проходит. Кровь нагреется и в руки тепло понесет.
Марья кивнула.
— Я за ним пригляжу, касаточка, раз уж вроде начал в себя приходить. А ты покушай пока, голодная, поди.
Подтверждая ее слова, живот заурчал.
— Попозже, — отмахнулась я от них обоих.
Сперва нужно и тут окна утеплить.
Проходя через кухню, я переставила чугунок с кашей на печь, чтобы не остывала. Принесла оставшиеся со вчера полосы ткани, мыло и замазку. Едва я начала приводить в порядок рамы, Марья подскочила.
— Настенька, да ты чего! Велела бы мне…
— И сколько бы ты с одной рукой провозилась?
— Так ты сними с меня эту дуру! — не осталась в долгу нянька. — И мне, и тебе легче будет.
— Мы же договорились, барыня работает, ты отдыхаешь, — напомнила я.
— А если совсем не хочешь сидеть, завари чаю да мед приготовь. Как немного остынет, попробуем Петра в себя привести, чтобы напоить.
— «Петр»! — передразнила нянька. — Петр — это мужчина уважаемый, а это Петька-пропойца.
Я покосилась на конюха: слышит ли? Марья заметила этот взгляд.
— Да я и ему в глаза столько раз это говорила. Молодой мужик, справный…
— Молодой?
На мой взгляд, конюху было под сорок. Не старик, конечно, но и назвать молодым…
— Так двадцать пять ему, а посмотри, до чего себя довел! Оно понятно, жена родами померла, и первенец вместе с ней.
Любил он ее шибко, когда женихался, за десять верст в соседнюю деревню бегал, только чтобы увидеть. Да только всему бог свой срок отмерил, и горю тоже, а он, вишь, третий год его водкой заливает.
Я молчала, не зная, что сказать. Впрочем, Марье мои слова не требовались.
— Грех это. И душам их покоя не дает, притягивает их сюда, к земле. И свою душу этак вот-вот загубит.
