И съездим на рыбалку.
Остаток дня он провел дома, никуда не выходя и методично напиваясь. Он крутил на стареньком проигрывателе пластинки Высоцкого и на всякий случай готовился к худшему, но за ним все не приходили. Иногда он вспоминал Валентину Климову — ее длинные ноги никак не шли из головы, сколько он ни обзывал себя зоофилом и извращенцем. Он решил выждать неделю, а потом нанести вдовушке визит. В конце концов, женщина нуждается в утешении, так что откладывать это дело в долгий ящик не стоило. И потом, там ведь остался еще один полужидок…
Эта идея настолько завладела его воображением, что он открыл вторую бутылку водки, несмотря на то, что закуски в доме не осталось никакой, если не считать пресловутой плотвы, которая уже начала попахивать — он так и не удосужился вынуть ее из ванны.
Шатаясь, Быков добрел до ванной, выпустил воду, выгреб проклятую рыбу и, не откладывая, выкинул в мусоропровод.
К шести часам вечера он уже подпевал Высоцкому не лишенным приятности голосом, а в восемь нацепил орден и долго чистил наган непослушными руками.
Он так и уснул, сидя за столом и уронив голову на полуразобранный револьвер, с куском промасленной ветоши в руке. Проснулся он в пять утра от того, что затекла спина, выключил на кухне свет, перебрался на топчан и проспал до половины одиннадцатого.
Его разбудил орден, немилосердно впившийся в грудь своими лучами. Кроме того, болела голова, во рту творилось черт знает что — смесь пустыни Сахары с солдатским нужником, и вдобавок необходимо было облегчиться.
Выйдя из своего совмещенного санузла, он с недоумением уставился на лежащий посреди стола разобранный наган. Подойдя, пересчитал патроны: слава богу, все были на месте. Значит, стрельбы вечером не было. Зато в памяти ощущался огромный провал, в котором, черт возьми, могло скрываться что угодно — от танцев голышом на балконе до убийства. Виктор пощупал все еще висящий на груди орден. Да, перебор налицо. Как же это его так угораздило?
Он отвинтил орден и положил в коробочку, потом занялся револьвером.
Голова трещала безбожно. В бутылке на столе оставалось еще с полстакана водки, и он жадно высосал ее прямо из горлышка. Головная боль понемногу отступала.
Быков собрал наган и открыл тетрадь с хоккеистами на обложке. Гершковича можно вычеркнуть, хотя дело прошло негладко и может оказаться для него последним. Он поставил напротив фамилии старого еврея крестик. Крестик получился тоже негладкий, кривой и дрожащий, как и вся эта вонючая история.
