Я впустил их и передал Степанову и Лагуну, чтобы те посадили этого спецназовца в подвал. Через несколько минут мебельный фургон с неустановленным номером протаранил ворота, а через забор полезли какие-то типы в гражданском. Они открыли огонь, мы заняли оборону, а тем временем этот спецназовец как-то освободился, вырубил Степанова и Лагуна, забрал ту бабу, которая сидела в подвале, и ушел.
— Что значит — ушел? — сдавленным голосом спросил полковник.
Прапорщик посмотрел на него, вздрогнул и отвел глаза.
— Ушел, — повторил он.
— Уехал на той самой машине, в которой его Рябцев привез. Застрелил Голосюка и уехал. Если хотите знать, товарищ полковник, это, по-моему, Рябцева работа. Продал он нас.
— Где эта тварь? — спросил Северцев. — Или он тоже уехал?
— Никак нет. Голосюк его успел свалить в подвале, прежде чем сам пулю получил.
— Жив?
— Никак нет, наповал. Что ж вы хотите — в упор из автомата…
— Что я хочу… Я хочу, чтоб вы все сдохли, идиоты. Кто-нибудь из нападавших задержан?
— Никак нет. Как только этот спецназовец выехал за ворота, нападение прекратилось.
Похоже, они все это затеяли только для отвода глаз. Из наших никто не ранен, даже в дом ни одна пуля не попала — похоже, стреляли в воздух, а то и вовсе холостыми. Только под конец прожектора перебили, чтобы, значит, отступление ему обеспечить…
Полковник Северцев обругал прапорщика в три этажа с перебором и опрометью бросился в свой кабинет. Ощущения, которые он сейчас испытывал, были сродни чувствам шахматиста, который, увлекшись атакой, вдруг обнаруживает, что его король под шахом, а от неминуемого поражения его отделяют каких-нибудь два-три хода.
Удар был нанесен так неожиданно, с такой не поддающейся логическому анализу дерзостью и вместе с тем так профессионально, что на какое-то время полковник просто замер в кресле, зажмурившись и приходя в себя.
Самое неприятное заключалось в том, что Забродов словно бы в игрушки играл: это не был классический штурм с кучами трупов, это не была стремительная и смертоносная работа тренированного профессионального убийцы.
Нет, этот мерзавец просто пришел к нему в дом, забрал, что хотел, устроил переполох и спокойно ушел восвояси. С улыбочкой.
Именно эта предполагаемая улыбочка бесила полковника больше всего. Он чувствовал себя оплеванным, причем впервые с тех пор, как он начал пробивать дорогу к деньгам и власти, его оплевали так густо: утрись, дружок, и не рыпайся… Убью, решил он. Любой ценой, тем более, что другого выхода просто нет.
