Ничего, сказал себе Виктор, это дело поправимое. С миру по нитке — голому рубашка. Так-то вот, господа жидо-масоны.
Первая страница тетради была сверху донизу исписана фамилиями и адресами. Иногда вместо адреса можно было прочесть что-нибудь вроде „Измайловск, парк, по утрам“ или „Яр. вокз., коммерч. киоск“. Напротив большинства фамилий стояли аккуратно выведенные крестики. Аккуратность была вторым после любви к печатному слову качеством, которое сумела привить Виктору его мать, умершая от рака двенадцатиперстной кишки, когда ему (Виктору, разумеется, а не раку) едва исполнилось двенадцать.
Быков вынул из кармана блокнот и ручку, отыскал в блокноте нужный адрес и переписал его в тетрадь, подчеркнув двумя жирными линиями фамилию и имя: „Гершкович Матвей Исаакович“. Места на странице не осталось, и он перевернул ее, дописав на обороте: „Забродов Илларион. На озере“.
Он хотел было переписать сюда же фамилию и адрес „философа с гаечным ключом“, но передумал — механик вполне мог оказаться ни при чем.
Во всяком случае, его следовало навестить и присмотреться.
Он снова вернулся к исписанной странице, отыскал нужную фамилию и аккуратно (как учила мама) вывел напротив крестик.
Под этой фамилией значился полный адрес и даже телефон."
"Еще бы! Серега Климов был очень рад, случайно столкнувшись в метро с однокашником по Рязанскому училищу. В училище они были не разлей вода, развела их только служба — известно, как оно бывает у людей военных. Серега служил в Витебской дивизии, участвовал едва ли не в самом первом выбросе и рассказывал про те времена совершенно страшные, ни с чем вообще не сообразные вещи.
Быков, попавший в Афганистан позже и в составе другого подразделения, с трудом мог этому поверить, хотя, казалось бы, уж он-то навидался всякого.
Они засиделись тогда допоздна за одинокой бутылкой водки, вспоминая однокашников и былые дни. Так хорошо и тепло Виктору не было уже очень давно. Жена Сергея, красивая длинноногая блондинка Валентина.
Сидела с краю стола, слушала, не притрагиваясь к рюмке, курила сигарету за сигаретой, нервно давя окурки в переполненной пепельнице, смотрела то на мужа, то на Быкова огромными потемневшими глазами и вдруг сказала, горько кривя красивые, густо накрашенные губы: „Мне страшно, Сережа.
Этой страной правят воры и сумасшедшие. Дядя Яков опять прислал письмо, зовет. Давай уедем…“
Виктор моментально почувствовал себя так, словно за шиворот ему вылили ведро ледяной воды.
