В свете последних событий перерезанный телефонный провод выглядел довольно зловеще. «Что ж, — подумал Забродов, — если это все на что способен гражданин Северцев, то Мещеряков зря беспокоится о моем здоровье». Он вернулся в квартиру за ножом и изолентой и на скорую руку срастил провода.
И немедленно из квартиры донесся заполошный трезвон. Илларион испытал сильнейшее искушение одним движением руки привести провод в исходное состояние, но поборол этот недостойный порыв и мужественно снял трубку.
Ему немедленно пришлось об этом пожалеть, потому что звонил Пигулевский, и голос у старика был такой, словно, придя на работу, он обнаружил, что и его лавка, и находившееся в подвале книгохранилище начисто затоплены прорвавшейся канализацией.
— Илларион… Боже, какой ужас!
— Что случилось, Марат Иванович? Да вы успокойтесь, объясните, в чем дело. Трубы прорвало?
— Что? Трубы? Какие трубы? Ах, трубы… Нет, трубы целы.
— Тогда что же?
— Илларион, о боже… Я только что узнал, что Гершкович убит.
— Матвей Исаакович? Не может быть. Тут какая-то ошибка. С чего вы взяли? Кто вам сказал?
— Я позвонил к нему домой. Мне нужно было узнать… впрочем, это неважно. Телефон не отвечал, и я на всякий случай пот звонил в магазину хотя было еще рано. Мне ответил незнакомый мужчина и сказал, что Матвей Исаакович не может подойти. Он спросил, кто говорит. Вы знаете, я не люблю этого телефонного хамства, когда, не назвавшись, вас начинают допрашивать. Я ему прямо об этом сказал.
Тогда он сказал, что его фамилия Рябцев, он капитан милиции. Мне пришлось назвать себя, и тогда он сообщил, что Матвей Исаакович убит… Это такой ужас, Илларион…
— Тише, тише, успокойтесь. Еще что-нибудь он сказал?
— Нет. Впрочем, да. Сказал, что ведется расследование, и еще что-то такое… Честно говоря, я был так взволнован, что почти ничего не услышал. Что-то насчет того, что у них есть подозреваемый… нет, не помню. Это какой-то кошмар. Как я понял его ограбили.
— Ограбили? Он что, держал в лавке что-то ценное?
— Ничего, кроме книг. Впрочем, откуда мне знать? Вы ведь придете проститься с ним, Илларион?
— Непременно, Марат Иванович. Вы не расстраивайтесь так…
— А что же мне еще делать, Илларион? Я ведь только и могу, что расстраиваться.
— Простите, это я, конечно, глупость сморозил. Просто растерялся. Даже не знаю, что сказать.
— И не надо ничего говорить. Словами его не вернешь.
