Ты отдохнёшь, обещаю! Спи хоть несколько дней. Потом! Но сейчас нельзя. Надо что-то решать уже с твоим животом. Пассажир там давно засиделся. Слышишь меня? Пора попросить его на выход!
Никакой реакции в ответ.
Или она и вправду в беспамятстве, или притворяется? В любом случае воззвать к её разуму по-хорошему не получается, придётся иначе.
Наклоняюсь к Лане, нависаю над ней, приобнимаю со спины. Жадно втягиваю носом аромат ванили. Прихватываю губами завиток её уха:
– Сладкая булочка! – обхватываю рукой упругое полушарие её груди.
Отодвигаю кружево, пробираюсь под него. Сжимаю между указательным и средним пальцем вершинку, сминаю окружность, поражаясь тому, насколько идеально она ложится в мою ладонь, словно для неё и создана.
– Ты… тыыы в своём уме? – раздаётся яростное шипение, после чего я натыкаюсь на злющие голубые глаза. – Немедленно! Убери от меня свои руки, Сардар Хард!
– Доброй ночи, дорогая, – упираюсь локтями в колени, подаюсь вперёд, оказываясь вполоборота к Лане.
Слегка прищуриваюсь, наблюдая за ней.
Прокручиваю пальцами металлические щипцы. Она их не видит. Пока что.
Мы оба сейчас ходим по тонкому льду. Одно неверное слово, ложное действие – и всё может пойти по звезде. И ничего уже не исправить. Нет. Права на ошибку – нет.
– Едва ли ночь добрая, – Лана закрывает лицо ладонями и шумно выдыхает.
– Как себя чувствуешь? – спрашиваю тихо, глядя прямо перед собой.
– Как будто меня дракон пережевал и выплюнул.
Усмехаюсь этому нелепому сравнению. Некоторое время оба молчим.
– Я не могу так больше, Сардар, – сбивчивый шёпот Ланы глушат ладони и всхлипы, но я отчётливо различаю каждое слово. – Я никчёмная и жалкая, не могу даже ребёнка родить. Все могут, а я не могу. Позорище!
– Есть некоторые сложности, но ты справишься, – убеждаю её терпеливо. – Всё будет хорошо. Просто делай, как я скажу. Сейчас ты выпьешь зелье, и…
– Нет! – она убирает руки от лица и испуганно на меня смотрит.
Взгляд безумный и расфокусированный. Она будто не в себе.
Голубые глазищи стали ещё больше, в пол-лица из-за осунувшихся бледных щёк.
Светлые тонкие волосы возле лица от испарины завились кудряшками. Внутри снова колет болезненной нежностью.
Лана морщится и жмурится изо всех сил, по её телу проходит очередная судорога. Ощутимая, чтобы содрогнуться от боли. Но недостаточная, чтобы самостоятельно родить – так, кажется, объяснил Бораг.
Убираю руку в карман брюк, достаю тёмно-коричневый бутылёк. Задумчиво верчу его в пальцах.
