Вчера Георг отдал мне очередной отчёт со сведениями об этом сучёныше, но ничего стоящего я там не нашёл. Разве что всплыли наружу кое-какие факты, касающиеся Куратова. Только вряд ли это было мне интересно. Единственное, чего я хотел — отыскать ублюдка и заставить ответить за всё, что он натворил. Не говоря уже о том, что списывать ему долг намерен я не был и собирался взять своё с процентами.
— Проходи, — нехотя ответил я и распахнул калитку.
До дома мы дошли молча. Оказавшись внутри, я прошёл на кухню и упёрся в край стола ладонью.
— Слушаю тебя, — выговорил коротко.
— Мои люди нашли Кондратьева, — ответил Куратов и, выдвинув ближайший стул, развалился на нём.
И всё же время кое-что изменило. Если прежде в присутствии Куратова я чувствовал себя нищим оборванцем, теперь мы были на равных. Разумом я понимал это, хотя подсознание всё ещё не до конца отпустило прошлое. Мать, драящая плиту, огромная кухня чужого дома…
— Тогда какого хрена тебе тут понадобилось?
— Как насчёт временного перемирия? — внезапно проговорил он, вызвав у меня кривую усмешку.
Ничего не ответив, я смотрел на него, ожидая продолжения, которое не заставило себя долго ждать: — У меня с этим гадёнышем давние счёты, Загорский. Но мне тут подумалось… Несправедливо было бы лишать тебя возможности вернуть ему должок, — он хмыкнул. — И свой у него забрать.
— С чего такая тяга к справедливости, Куратов? — в уголках моих губ зародилась невесёлая усмешка. — Не припомню за тобой этого.
Он ответил не сразу. Задумчиво посмотрел в сторону, после как-то устало, будто ему в самом деле всё осточертело, поморщился.
Не знаю, что было причиной этих перемен в нём. Всегда надменный, смотрящий на всех и каждого с долей пренебрежения, он предстал передо мной в несколько ином свете. Пожалуй, именно в этот момент их сходство с сестрой стало особенно заметно. Странно, сколько раз жизнь сталкивала наши семьи. Казалось, предел достигнут, но нет. Ирония…
— Признай, Загорский, твой отец был редкостной мразью.
— Не большей, чем твой, — огрызнулся я, понимая, что отчасти он прав.
Мой отец и правда был сволочью. Сволочью, использующей свою жену вместо боксёрской груши и наплевавшей на собственных сыновей. Сволочью, по вине которого Лизка могла и вовсе не появиться на свет.
Подойдя к шкафчику, я распахнул его и достал бутылку виски. Секунду помедлив, взял два стакана и поставил на стол.
— Мой отец…
— Твой ублюдок отец изнасиловал мою мать, — прорычал я, резанув его взглядом.
