— Государственная измена! — злобно улыбнулся я Ребушинскому.
Он ахнул в ужасе и вспотел еще сильнее. Как бы не растаял вовсе. Впрочем, невелика будет потеря.
— Но я всегда готов к сотрудничеству, — я сделал вид, что сменил гнев на милость. — Давайте, рассказывайте, что Вам известно о мадам Де Бо.
— Мадам, — проговорил Ребушинский все еще испуганно, — обещала мне раскрыть имя господина, который купил у нее горничную.
— Это нам известно, — ответил я. — Дальше.
— Дальше я стал следить за семейкой Зуевых, — поведал журналист.
— И вот как-то однажды я заметил, что счетовод Зуева и его горничная, у них такие, особые отношения, нежные.
— Счетовод? — задумчиво произнес я."
"А как получилось, что он еще не у нас? Все тут, а его нет. А Трегубов еще обвинял меня, что я всех арестовал. Ошибся господин полицмейстер! А не счетовода ли Анна Викторовна называла конторщиком? И говорила, что у них с Ульяной странные отношения, трогательные, кажется. Наверняка его. Впрочем, как ни назови, а поговорить с ним нужно немедленно.
Отпустив Ребушинского и отправив брата и сестру Зуевых в камеры, я поехал на склад. Мои расчеты оправдались, Птицын был там. Это был пожилой уже человек невысокого роста, совершенно седой. Меня он встретил приветливо. Чтобы присмотреться к нему, я попросил показать мне конторские книги, и Птицын немедленно мне их предоставил.
— У нас завсегда с документами порядок, — сказал он, передавая мне книги, одну за другой.
— Да, — ответил я, — видно, служащие Вашей конторы люди старательные, проверенные.
— Что правда, то правда, — ответил Птицын, — Евсей Данилыч умеет подбирать людей.
— Да, — сказал я ему, — только, получается, сам на груди согрел у себя убийцу.
— Кто убийца? — спросил он испуганно.
— Как кто? — ответил я. — Ульяна, горничная его. Она мадам убила.
— Не может этого быть, — дрожащим голосом произнес счетовод, — Вы что?
— Призналась она, — пояснил я, — что жила с купцом Зуевым по договору, который ей устроила мадам Де Бо. Время вышло, мадам ее обратно начала требовать, даже угрожала, вот она от нее и избавилась.
Я смотрел на Птицына с нарастающей тревогой. Он был очень бледен и дышал тяжело. Старый ведь человек. А ну как сердце не выдержит?
— Не убивала она, — едва ли не в крик сорвался Птицын. — Я бы знал.
— Это почему? — спросил я его.
— Так отец я ей, — сказал он, беспомощно пожимая плечами.
Вот это совершенно неожиданный поворот событий. Подобное мне и в голову прийти не могло.
