Хозяйка Мельцер-хауса

Китти на днях уверяла, что можно услышать, как с тихим глухим звуком распускаются почки на буковых деревьях. Густав и его дед уже начали высаживать на грядках свою рассаду.

Вид фабричных зданий охладил позитивный настрой Мари. Цеха, крыши и фасады административных зданий за годы войны стали еще более серыми и мрачными, чем раньше, во многих местах со стен осыпалась штукатурка, оконные рамы покосились. Денег на ремонт или покраску не было. Положение было отчаянным не только из-за участившихся забастовок: на бумажные ткани почти не было спроса, на рынке снова появились хлопок и шерсть, но они были слишком дорогими, и выпускать их было нерентабельно.

– Доброе утро, господин Грубер!

– Доброго вам утра, фрау Мельцер! Господин директор уже спрашивал о вас. К слову, вы видели, что на лугах зацвели ландыши?

– Да, ландыши и одуванчики!

– О да, одуванчики никогда не переведутся, фрау Мельцер. Они будут цвести и тогда, когда мы все будем лежать в сырой земле…

Старый сторож уже много лет подряд не брал ни одного выходного дня, он продолжал работать, даже когда на фабрике бастовали.

Мари улыбнулась ему и направилась через двор к входу.

Только в двух из шести цехов шла работа, но и там большинство станков простаивало. Выполнялись последние заказы: бумажные ткани для пошива рабочей одежды, мешки для картофеля, настенные покрытия для бюро – это была идея Мари, и некоторое время обои для служебных помещений действительно неплохо продавались. Однако торговые барьеры были сняты, и дешевые ткани из Англии и Индии наводнили немецкий рынок.

Несмотря на тяжелое положение, они старались предоставить работу хотя бы какой-то части своих рабочих, в первую очередь тем, кто вернулся с войны и хотел бы занять свое прежнее рабочее место. Наверху, в административных помещениях, все письменные столы пустовали, а секретарши Хофманн и Людерс делили между собой одно место.

– Господин директор ожидает вас, фрау Мельцер. Кажется, он немного взволнован.

Это было преуменьшением: Иоганн Мельцер сидел багровый от гнева.

Он налил себе – вероятно, для успокоения нервов – сливовицы местного разлива и выпил ее с величайшим презрением. В довершение бед случилось еще одно печальное событие: все его запасы французского коньяка и шотландского виски закончились.

– Ну наконец-то ты пришла! – прорычал он, обращаясь к Мари. – Вот, прочти это. Нет, сначала сядь, тебе понадобится стул.

Он взял со стола отпечатанное на машинке письмо и протянул его ей таким жестом, будто это была грязная тряпка.