Художница из Джайпура

Так уж он устроен. Я понимаю его. И мирюсь с его слабостью.

Кого она надеется убедить – меня или себя?

– Меня куда больше задело, что ты предала меня, Лакшми. Я доверяла тебе. А ты, в моем доме, с моим мужем… И еще врала мне в глаза, будто между вами ничего нет!

Парвати остановилась. Вынула из сумочки тяжелую мошну, звякнула ею о стол: внутри явно были монеты.

– Вот как мы поступим. – Она посмотрела на кошелек. – Я отдам тебе деньги за сватовство. Серебром, не как-нибудь. – Она помолчала. – Ты их заслужила. – Благодарить меня она не собиралась.

Я не шелохнулась, и Парвати продолжала:

– Десять тысяч рупий. Больше, чем мы договаривались. – Она улыбнулась, и на миг я вообразила, будто она предлагает нечто большее: извинение, прощение, понимание, уважение. Меня удивило и смутило то, что мне, оказывается, настолько сильно хотелось вернуть ее благосклонность. Я подумала о Питаджи и о том, как мои соотечественники относились к британцам после обретения независимости. Привыкшие подчиняться, они охотно вернулись к этой роли, какой бы унизительной она ни была – точь-в-точь как я сейчас.

– И? – слабым голосом спросила я.

– И я скажу всем, что слухи – ложь. Ты снова будешь регулярно делать мне мехенди. Я помогу тебе найти новые заказы на сватовство. Ты ведь этого хочешь, не так ли?

Я кашлянула: слишком уж это хорошо, чтобы быть правдой.

– Чего вы хотите взамен?

– Чтобы ты держалась подальше от Самира. Гита рассказала мне, во что ты его втянула – об этих твоих мешочках с отварами. Как ты могла.

К горлу моему подкатила желчь, рот наполнился теплой горечью. Она думает, я убедила Самира продавать эти мешочки. Она понятия не имеет, что он сманил меня в Джайпур, чтобы их продавать.

– Вы говорили с Самиром? – негромко уточнила я.

Она откашлялась, точно упоминание о муже причиняло ей боль.

Значит, не говорила.

Я посмотрела на мошну: этих денег хватит, чтобы выплатить долг Самиру. Если я соглашусь на условия Парвати, мой блокнотик вскоре заполнят имена прежних клиенток.

Я услышала голос матери: «Коли доброе имя утратил, вряд ли уже восстановишь». Она была права. После того как начальники-англичане из-за участия в освободительном движении объявили отца смутьяном, ему так и не удалось вернуть себе доброе имя. До конца дней он носил на себе это клеймо.

Моя репутация мастерицы мехенди уже не избавится от пятна позора.