— Постойте! — я резко распахнула глаза и выпрямилась, сжав его руку. — Я же не передала вам требования, которые озвучил Перовский!
— Тише, вы должны сохранять спокойствие, а иначе Кондрат Тимофеевич грозился вытолкать меня взашей, — Георгий улыбнулся одними глазами.
— Но почему вы меня даже не спросили о них? Я могла бы рассказать еще в экипаже... ведь важна каждая минута, — я сделала глубокий вдох, чтобы успокоить ускорившееся сердцебиение.
— Побойтесь Бога, Варвара Алексеевна, вы истекали кровью, — он нахмурился.
— В ту минуту я хотел услышать лишь то, что графа застрелили при задержании. И ничего больше.
— Они хотят встретиться с Императором. Обещали отпустить отца, если Их Императорское Высочество согласится на встречу.
Удивительно, но на лице князя не дрогнул ни один мускул. Он даже брови привычно не заломил.
— Могут ли они быть настолько безумны? — вполголоса пробормотал он, разговаривая сам с собой. — Чтобы даже допустить подобную мысль. Или же они задумали что-то иное?..
Я хотела ему ответить, но в тот момент половину лица вновь пронзила острая, резкая боль.
От неожиданности я вскрикнула, и князь тотчас переменился в лице.
— Варвара? Что такое? — он подвинулся ко мне, взял за руку и слегка сжал.
— Очень больно... — прохныкала я, раз за разом ощущая, как лезвие проникает под кожу.
— Я позову сестру милосердия. Сейчас, потерпите немного, — торопливо пробормотал он и вскочил на ноги.
И больше я ничего не запомнила, потому что провалилась в спасительное забвение, в котором была лишь темнота и пустота.
В следующий раз я открыла глаза уже утром. Из окон бил слишком яркий, белый свет, который заставил меня мгновенно зажмуриться и натянуть одеяло на лицо.
— Варвара? — я услышала голос Киры Кирилловны и удивилась.
Почему-то совсем не ожидала встретить подле своей больничной кровати тетушку.
— Как ты себя чувствуешь?
Переждав, пока глаза перестанет резать, я смахнула выступившие слезы и осторожно высунула голову из-под одеяла. Во всем теле ощущалась невероятная слабость, и каждое движение отнимало немыслимое количество сил.
Пересохшие губы горели, и я облизала их.
— Тебе еще нельзя пить. Доктор запретил, — в голосе Киры Кирилловны прозвучало неодобрение. — Мужу следовало привезти тебя домой, а не сюда...
Она строго поджала губы и покосилась по сторонам, словно мы находились в каком-то клоповнике, а не в небольшой, но опрятной, чистой комнате.
Сил спорить и что-то доказывать у меня не было.
