Конец сказки

И хотя кричало сердце, что не должно позволить жить убийце Полкана – разум изрек, что так будет верно.

– Я положусь на твою клятву, – произнес Бэв. – Но берегись обмануть.

Великий Тодор поднялся на ноги. Тоже очень медленно. Не отрывая глаз от кончика меча, в котором притаилась его гибель, он потянулся за шлемом. Тот откатился недалеко, и вскоре уже вновь занял прежнее место. Снова глава Великого Тодора украсилась оленьими рогами.

– Прости, Кащей! – воскликнул он, обратив лицо к небу. – Мы уходим! Дальше без нас!

Повинуясь воле предводителя, тодоры опустили копья к земле.

Бэв махнул рукой меченосцам – но те и без того уж оставили сечу, дивясь свершившемуся, дивясь славной его победе.

Облик Великого Тодора уже стал прежним. Сомкнулись кости черепа, выпрямился нос. Все еще видно было – вот, минуту назад сей нечистый дух был залит кровью, – но не более того.

И он впрямь сдержал слово. Свистнул так, что заложило уши – и распахнулось в воздухе окно бирюзовое. Окинул Великий Тодор Бэва последним взглядом, усмехнулся странно – и скрылся в оном.

А следом скрылись и демоны-кентавры.

Выход затягивала паутина. Липкие вервия сплетались хитрым рисунком и были по-своему очень красивы. Но этого никто не замечал, поскольку все смотрели на хозяина паутины – огромного, раздувшегося мизгиря.

– А мне ведь еще странно было, что Кащей так мало кустодии в казне оставил… – пробормотал Яромир. – При его-то алчности… Вот оно чем пахло-то, оказывается…

Его не слушали. Глаза не могли оторваться от восьминогого чудовища.

Иван вытянул из ножен меч, но не поднимал, оторопело моргал только. Невидимый Врыколак, громадные Косари, даже кошмарный Кобалог не казались так ужасны, как этот насекомый сторож.

С виду мизгирь походил на обычного мизгиря, что прячутся по темным углам, плетут паутину, да мух в нее ловят.

Был он больше медведя, больше быка, больше любого зверя, которого Ивану доводилось видеть. Когтистые лапы резали камень, как трухлявое дерево. Зазубренные жвалы сочились ядом. Сзади торчало жало, как у осы.

А рассыпавшиеся вкруг главы очи были черным-черны, и светились хладной бездушной злобой.

Неизвестно, где Кащей добыл себе этакого казначея. Возможно, из самой Нави вызвал. А возможно, сам взрастил, кровью вспоил человеческой.

Но из всех его страшилищ он – уж верно, самый страшный.

Любит ведь свою казну Кащей. Больше самой жизни своей дорожит. Вот и поставил на охрану милого злата такого стража, надежней которого сыскать не сумел.

Он и впрямь оказался надежен.