Как изломанная грязно-белая кукла он валяется на тротуаре, а вокруг, мешая друг другу, рыча и визжа, захлёбываясь матерщиной, толпятся гоблины, раненые и невредимые; проталкиваются, стараясь пнуть, ткнуть, ударить Устоса. Мешая друг другу, они топчут его, воя от злости. А над всем этим гремит АС\DC… Ещё несколько тел, неподвижных и шевелящихся, разбросаны вокруг на асфальте, – это те, кого Устос в бою сбросил с крыши подъезда. Устос мёртв, это было ясно. Но для меня почему-то было предельно важно, важнее собственной жизни, – не дать этой стае рвать убитого рыцаря.
Это было совершенно, предельно ясно, – что я ДОЛЖЕН сделать. Я не думал, что я защищаю свой дом, или что защищаю маму, или этих трусливых свиней, попрятавшихся за железными дверями, трясущихся, ждущих что их зарежут не в первую очередь... Я просто должен был это сделать. Сжав в побелевших руках шипастую палицу, я приготовился изо всех сил прыгнуть в эту свалку, в кучу гоблинов, толпящихся над Устосом. Мозг, вне сознания, чётко рассчитал, что одного я сумею сбить в прыжке ногами, и, наверное, даже покалечить.
Если я постараюсь одновременно приложить шипастой палицей в затылок второму, – то это будет уже двое. Главное – точно попасть. И не упасть на тело Устоса. Я отступил и напряг толчковую ногу, готовясь к прыжку... В это время во дворе гулко, хлёстко щёлкнули выстрелы. Я удержался от прыжка в последний миг. От въезда во двор бежали батя с Толиком. В руках у них были пистолеты. *** Победа. Это сладкое слово ‘победа!’ Или ‘спасение’? Но что-то никакой радости.
Одна усталость, в голове клубятся обрывки мыслей. Должна же быть радость, нет? Ведь я минуту назад собирался последовать вслед за Устосом. Ублюдки, топтавшие его, побежали врассыпную. Но многие ранены. Они отстают, а некоторые вообще лежат на тротуаре, там, где упали с козырька. Они стонут и вопят о помощи. Но всем не до них. Гоблины, те, что на ногах, побросав свои железки, удирают. Они глухи к крикам раненых. Батя и Толик бегут к подъезду. Приостановившись, Толик дважды стреляет.
Тут же, встав на колено и тщательно прицелившись, стреляет батя. Двое удирающих валятся на асфальт. Остальных уже не догнать. Лишь один раненый, приволакивая ногу и скуля от ужаса, пытается скрыться за углом. Толик уже добежал до тела Устоса. Он остановился, и, взведя курок, прицелившись, стреляет. Промах. Но гоблин от страха падает. Тут же пытается встать, – но Толик стреляет вновь. Теперь не убежит. Всё. Все, кто мог убежать – убежали.
