Ледяной палач

 – Можно подумать, что я только тем и занимался после отсидки, что пачками убивал этих самых девушек и дантистов. Да и этих, – Москвин кивнул на фотографии с изображением Ащеуловой и Проппа, которые лежали возле Гурова, – я и пальцем не тронул.

– Ну да. У вас ведь для этой грязной работы есть Кот и Шест, – понимающе кивнул Лев Иванович.

– Это уже частности – кто и у кого был, – снова натянуто улыбнулся Москвин. – Частности, требующие доказательств.

– Артур, мы ведь уже договорились, что раз вы тут напротив меня сидите, то, значит, это не формальности.

А уж тем более, как вы выразились, – не частности. Так что же за новое увлечение у вас появилось в последние годы?

– Вы, Лев Иванович, и есть мое новое увлечение, – ответил Москвин и, усмехнувшись, посмотрел прямо и нагло в глаза Гурову. – Мне очень нравилось собирать о вас информацию. Курочка по зернышку, как говорится. Мне интересно было следить за вашими рабочими успехами.

– Ага, и вы пришли к выводу, что неплохо было бы со мной встретиться снова и выразить свое восхищение, – съязвил полковник.

Гурова начал раздражать этот самоуверенный нахал.

– Если честно, то да. Я думал, что мы встретимся, и очень надеялся, что это дело со жмуриками в снежных фигурах поручат именно вам. Было у меня, знаете ли, такое интуитивное предчувствие. И оно меня не обмануло.

– Вы сами себя обманули, Москвин, когда думали, что вас не найдут или найдут, но не смогут доказать вашу причастность к этому преступлению.

Вы с молодости были пижоном, Артур. Самонадеянным и не очень умным. Хотя вы, я так полагаю, думаете о себе как об очень коварном, изворотливом и гениально умном авторитете. Я так думаю, Москвин… – Гуров встал, обошел стол и, склонившись к самому уху Артура Викторовича, тихо сказал: – Авторитетом вас сделали наворованные вами деньги, а не ваш ум. А ваше пижонство и желание покрасоваться перед самим собой вас же опустили, как говорится, ниже плинтуса. Лучше бы вы зарабатывали себе на жизнь, ваяя скульптуры. Глядишь, с вашим талантом и выбились бы в знаменитости.

Москвин покраснел и зло, волчьим потемневшим взглядом покосился на Гурова. Открыл было рот, собираясь что-то ответить, но промолчал.

– Вот и правильно, – разогнулся Лев Иванович и отошел от него. – Лучше промолчать. Потому что сказать вам, Скульптор, в свое оправдание нечего.